— Пшел, хвостатый дьявол! — нестрого прикрикнул на выскочившую из конуры большую пегую собаку и остановился, загораживая собой Петра. — Шагай быстрей в дверь, а то мой Рекс тяпнет, чего доброго.
Войдя в комнату, Груздев пригласил гостя к столу.
— Садись, садись, — настойчиво потащил он отнекивающегося Петра за руку. — Чего там, свои люди. — Прочно усевшись за стол, перегибаясь через спинку стула, обернулся назад, к кухонной двери, и крикнул: — Мамаша, поставь-ка нам чего-нибудь подбадривающего.
На крик из кухни вышла белокурая полная женщина в мягком байковом халате.
— Знакомьтесь, — качнул головой Груздев, принимая у нее графинчик с темной настойкой, — моя хозяйка. А это, Маша, мой начальник стана.
Петр, неловко поднявшись, через стол пожал мягкую ладонь жены Груздева.
— Ну, мамаша, присаживайся с нами, выпьем чуть-чуть.
— Знаете, Яков Яковлевич, вы извините, но я не буду, — смущенно отказался Петр.
Груздев внимательно, словно впервые увидев, обежал Петра взглядом мягких черных глаз, крякнул и сунул графинчик в руки жены.
— Убери-ка эту чертячью выдумку, чтоб не смущала. — И обернувшись к Петру, строго округлил глаза:
— Ну, а уж от обеда не отказывайся, это наверняка можно, в отрезвительную не попадешь.
Петр вспыхнул.
Заметив это, Груздев подмигнул:
— Шучу…
После обеда он хлопнул себя по животу, распустил брючный ремень и, закурив, улегся на кушетку.
— Ты уж извини старика, не могу не полежать после обеда, — сказал он, осторожно стряхивая пепел на спичечную коробку, положенную на валик кушетки.
Они поговорили о разном. Вспоминая институтскую жизнь, Петр начал описывать странности одного профессора. А когда закончил и взглянул на Груздева, тот уже сладко посапывал, смежив морщинистые веки. Тяжело вздымался туго обтянутый рубахой живот. Вместе с выдохом изо рта вылетал какой-то неясный звук, отдаленно схожий с мурлыканьем кота. Прошла минута, Груздев дернулся, размежив веки, и зашипел по-гусиному протяжно:
— Фу-х-х-х, чуть-чуть не уснул, — и, крякнув, спустил с кушетки ноги, снова задымил папиросой. — Так… Блажил, значит, ученый муж.
— Да, Яков Яковлевич, беспокойный был. Вот и у меня, кстати, покой улетел.
— Что еще?
— Сейчас объясню.
Сходив к вешалке за бумагами, Петр развернул их прямо на кушетке, на свободном месте, и подал Груздеву пояснительный текст.
— Прочтите.
— Ну-ну, давай, — поудобнее уселся Груздев, достав со стола футляр с очками.
Пока он читал, пошевеливая косматыми с искорками седины бровями, Петр терпеливо молчал, наблюдая за склоненным к бумаге лицом Груздева. Тот что-то мычал себе под нос, время от времени подергивал свободной рукой, и Петр так не мог понять, одобряет он прочитанное или отрицает. Перевернув последнюю страничку, Груздев переложил текст на кушетку, задрал очки на серьезно наморщенный лоб и забасил:
— Это… ты что ж, это, всерьез?
— Яков Яковлевич, какие же тут шутки?
— Да, — причмокнул губами Груздев и тяжело повесил голову. — Понял я твою мысль. Увлекательная штука. Но как ты думаешь ее осуществлять?
— Строить опытную установку и экспериментировать.
— Вот… Вот тут-то и загвоздка будет. С этим делом надо на передовой завод, на современное оборудование идти. Что на наших самоварах наэкспериментируешь. Смотри что́ тебе нужно… И режим по температуре, и режим по времени, и оба эти режима связать друг с другом. На это все специальная техника нужна. А где она у нас? Ты, как капитан без компаса, заблудишься в море неясностей без совершеннейшей аппаратуры и погубишь свою идею, а с ней и себя.
— Но что вы предлагаете?
— Что? Очевидно, нужно начинать с совнархоза. Посылай предложение в технический отдел.
— Это бесполезно, — заволновавшись, выкрикнул Петр, — посылать сырую, не подкрепленную опытами идею. Там и рассматривать не будут.
— Почему не будут? Приложи объяснение, так, мол, и так, нет возможности в наших условиях опыты ставить, — уверенным тоном подсказывал Груздев, энергично встряхивая головой. — Как это так, не будут? А зачем они там сидят?
— Словом, вы не подписываете предложение на внедрение? — жестко спросил Петр.
— Ты не волнуйся, Петр Кузьмич, — мягко остановил его Груздев. — Я могу подписать. Разве в моих каракулях дело станет? Мне тебя жаль! Я ведь тоже был молодым. Смолоду-то все ведь такие. Побьешься, побьешься с этим делом, не осилишь (а в наших условиях явно не осилить!), ну и захандришь, и жизнь не мила станет. Не стоит, право…
Петр не ответил. Он встал, молча свернул бумаги в трубочку. Попрощался, но у двери обернулся, спросил:
— А как, Яков Яковлевич, вообще, осуществимая затея?
Груздев устало потер лоб.
— Коль уж по совести говорить: не знаю, — слабо выговорил он, — как я могу судить о ней по одной бумаге?
— А в план мероприятий по цеху пустим?
Груздев помедлил. Не глядя на Петра, решительно отрубил:
— Нет, не по нашим зубам.