Четкая работа вальцовщиков и операторов вселяла в него уверенность, что он обладает какими-то особыми качествами, вознесшими его над этими тремя сотнями людей, составляющими цеховой коллектив.
— Добре, хлопцы! — сипит он, шагая по цеху. Благодушие переполняет его. Хочется сделать кому-нибудь что-то приятное.
— Что, брат, тече?.. — шлепает он по плечу кладовщика, задравшего лицо к крыше.
— Льет, Яков Яковлевич, не знаю, как и спасаться.
— А что?
— Портится все в кладовой, плесенью цветет.
— Так ты того, принимай меры.
— Меры! Крышу надо, а не меры.
— Это, брат, верно. Шинкаренко своими обещаниями нас за нос водит. Я бы, Трофимыч, на месте директора давно такому главному механику по шапке дал.
…С Трофимычем Яков Яковлевич ведет себя панибратски. Связывают их дела, о которых они говорят шепотом. Будь у Трофимыча тяга к историческим исследованиям, мир бы узнал, сколько дипломатической тонкости и хитрого политиканства таится в его начальнике. Он бы описал историю каждой доски и каждого гвоздя в доме Якова Яковлевича, раскрыл бы их родство с заводом. Со страниц этой истории выглянули бы акты на списание сгнившего теса, изветшавшего кровельного железа, разбитого стекла, усохших красок. И чудная эта история донесла бы до читателей, как Яков Яковлевич превращал все это обветшавшее, сгнившее и усохшее в добротный строительный материал. Знал Трофимыч, что и тес, который пошел на новую веранду, и штакетник, и стекла на парниках, и железо на доме Якова Яковлевича в заводских бумагах давно списаны. И все эти акты на списание Трофимыч бережет как зеницу ока. Да и как не беречь! Старая цеховая Буланка, на которой возили все это списанное добро, знает дорогу и к дому Трофимыча не хуже, чем к дому Якова Яковлевича…
— И то правда, — с полуслова понял Груздева Трофимыч. — Придется насчет крыши к заместителю директора завтра идти.
Все, что видел Петр до этого цеха во время практики на лучших заводах страны, вызывало в нем восхищение. Там раскаленный металл жил самостоятельной жизнью, а прокатное оборудование только дополняло его стремительную жизнь. Огненные блюмсы сами вываливались из ревущих пастей печей, сами мчались к клети блюминга, сами бросались в могучие объятия обжимных валов. Бег металла по блюмингу был легким, полным великого торжества человеческого ума над тяжелой сталью.
Скрытые в машинных залах механизмы и приборы с удивительной чуткостью сторожили каждое движение блюмса. Они точно угадывали каждый его поворот и посылали мощные мускулы стана туда, где им в этот момент нужно было быть. И вся масса металла, холодного и горячего, и того, который обрабатывался, и того, который обрабатывал, — сливалась в одно могучее, необыкновенно собранное тело. А человек только следил за горячей жизнью своего детища, выслушивал пульс, щупал мускулы, задавал темп работы. Человек там стоял над машинами, был мудрым и внимательным хозяином их.
Случалось, что механизмы ошибались. Растянутый в многометровую полосу блюмс где-то запинался, будучи не в силах сдержать разгона, дыбился, взвивался под потолочные фермы, бешено метался из стороны в сторону, круша и терзая мускулы стана, грозя разнести в прах весь умно работающий стальной организм. Тогда на помощь спешили люди. Они знали, что нужно сделать, чтобы зверь затих. И делали. Замирал грохот механизмов. В чуткой тишине, словно стыдясь свершенного, никла книзу вздыбленная горячая сталь, покорно замирала, словно моля о прощении.
А через минуту по-прежнему все оживало. И снова мягкая, как воск, раскаленная сталь текла по рольгангам, все удлиняясь и удлиняясь в крепких объятиях обжимных валов.
Так было там, в новых прокатных цехах.
Здесь же все по-иному. Тут горячая сталь властвует над человеком во всем своем страшном многопудье. Она эгоистично, как капризный больной, требует, чтобы рука человека не покидала ее на всем пути по стану. Обливаясь потом, человек подхватывает клещами разнеженное в печи тело блюмса, ведет его по роликам, неловко изгибаясь, словно боясь не угодить. Подводит его к обжимным валам. Блюмс сопротивляется, не желая с первого раза протиснуться в узкое окно калибра. Человек покорно подводит его раз за разом, пока, наконец, блюмс, злобно мотнув хвостом, не исчезает в калибре. По ту сторону валов его уже ждут. С хода подхваченный десятком услужливых клещей, он нехотя разворачивается и лезет в следующий калибр. И так несколько раз, пока тело блюмса не станет таким, каким ему нужно быть.
Не успеет бригада вальцовщиков, стряхнув с лица пот, проводить из клети один блюмс, как, стреляя искрами, плывет к ним в клещах уже второй. И так без конца…
А ведь в цехе есть люди, как и он, Петр, побывавшие на других заводах страны и прекрасно знающие уже новые станы. Ночью разбуди — расскажут о всех новинках прокатного производства. Следят за техникой, читают литературу, ездят в командировки. И каким-то образом после всего этого умудряются мириться с постыдно низким уровнем техники в своем хозяйстве.