— Шустер ты, Петр Кузьмич, — потер пальцами пот-бородок Ермохин. — Да я в таких делах тебе правая рука. А ты — «желаете». — В голосе его прозвучали нотки обиды.
…Вечером Петр пришел в вальцетокарное. Там было пусто. Отделение работало только в первую смену. В дальнем углу, у окна, около верстака Орлик увидел две фигуры и направился к ним.
Пожилой, с крепким красным лицом рабочий в смешно натянутой на уши грязной армейской пилотке, надувшись от усилия, свинчивал газовым ключом муфту с зажатой в тиски водопроводной трубы. Муфта двигалась плохо, пронзительно взвизгивала в резьбе, стопорилась, и приходилось грудью налегать на рукоятку ключа, чтобы стронуть ее.
— Вот, гадина, — злился рабочий. — Заело и точка. Чем теперь ее брать?
Сняв с муфты ключ, он присел на корточки и, сощуря глаз, принялся рассматривать внутренность муфты, неодобрительно растягивая односложное «Да-а-а».
Другой рабочий с горелкой паяльной лампы в руках насвистывал вальс «Амурские волны». Увидев Петра, он отложил горелку, посмотрел на него и, шмыгнув носом, снова приступил к работе.
Рабочий с муфтой тоже приподнял голову и, хмуря взъерошенные брови, осведомился:
— К механику?
— Да, к нему.
— Он домой ушел. — И уже отвернувшись, добавил: — Хотел прийти…
Петр решил подождать механика у себя в конторке, но, осененный догадкой, спросил, постукав пальцем по трубе:
— Вы это не для стана готовите?
— Для стана, — ответил рабочий с муфтой и выпрямился, придерживая рукой поясницу и морщась.
— А вы, случаем, не Орлик будете? — спросил он.
— Да.
— Вот и хорошо. А то, знаете, оставил нам механик это, делайте, говорит, а сам ушел. — Он взял с подоконника Петров эскиз и, расстилая его на верстаке, обратился к Орлику, переходя на «ты».
— Объясни-ка, что это за загогулина?
Петр склонился к эскизу, пояснил расположенные на нем фигуры.
— Вот-вот, — обрадованно поддакнул рабочий и крикнул напарнику: — Слышь, Володька, зря спорил!
Тот поднял голову и, перестав свистеть, ухмыльнулся:
— Что, твоя взяла?
— Моя.
— Ну и ладно, твоя так твоя. А теперь покурим, Захарыч.
Он вытащил из кармана тряпицу, отер пальцы. Оба уселись на верстак. Володька поднес к Петру портсигар и, чиркая спичкой, спросил:
— А что, пойдет, думаете?
Петр не понял, и Володька хлопнул ладонью по эскизу:
— Вот эта штуковина-то?..
— Как сказать… Если как следует сделаем — должна пойти.
— Ровно бы должна пойти, — поддержал Петра Захарыч. — Только вот сделать-то, как полагается, трудно. Для этого дела трубу надо гнуть, как лебединую шею — плавно. А как ее в тисах выгнешь!
— А что не выгнуть? Выгнем. Не такое гибали, — с задором возразил ему Володька.
— Знаю твое «гибали»… Что ты гибал на своем веку? Под пар, да под воду. А тут сталь будет идти — не воде чета.
— Все равно выгнем…
— Ладно, — рассердился Захарыч, — ты вот сначала лампу пусти, — и первый слез с верстака.
…Ермохин пришел, когда Петр, засучив рукава куртки, помогал тянуть рычаг гибочного приспособления. Он весело подмигнул Петру и тоже ухватился за рычаг, чтоб помочь.
— Эх, Марьиванна, поддай жару! — ухарски крикнул он над ухом Петра.
Гнули первое колено. Труба была уже добела накалена, но дело подвигалось туго. Захарыч и чертом ругался и нелестными словами вспоминал всех своих подручных, но это помогало слабо. Только часам к девяти, вымерив дугу трубы, он разрешил перекур.
— Ничего себе работка, добрая, — окинул трубу довольным взглядом Захарыч. — Хоть на выставку посылай.
— Я же говорил, — крикнул Володька.
— И я говорил, что трудно. Что, не слышал, что ли?
— Я ведь то же самое говорил, — шутливо развел руками Володька.
— Вот посмотрим, как после второй заговоришь. А после третьей уже не заговоришь, а запоешь.
Володька бесшабашно согласился.
— Ладно, петь так петь, все равно и ты подпевать будешь.
Остальные два колена поддались легче, появилась, видимо, сноровка, и, кончив гнутье, Захарыч поблагодарил Петра и Ермохина за помощь. Сам же он с Володькой принялся на верстаке обрабатывать гнутые колена.
Присев в углу на табуретах, Петр и Ермохин покурили, перебросились парой незначительных фраз и замолчали. Ермохин обмяк весь, осел, уперся спиной в стену и безвольно уронил голову на грудь. Задремал. Петр улыбнулся: «Устал старик». Он же, наоборот, почувствовал себя бодрее. Приятное волнение острым холодком щекотало в груди. Перед глазами вставала картина: трубы на стане уже установлены, людей около нет, а гибкая огненная змейка проворно снует из калибра в калибр. Она бежит по рольгангу дальше, к месту укладки, и ложится рядом с ранее прибежавшими, уже потемневшими, остывшими. И словно праздник у становых: не видно потных, сосредоточенных лиц, всем легко дышится, всех радует заражающая легким стремительным темпом работа стана.