«Неужели и мне суждена такая же незавидная роль: прожить здесь всю жизнь, смириться со всем и не изменить ничего?» — спрашивал себя Петр.
Становые уже подметили привычку Орлика стоять около клети и смотреть на бегущие одна за другой полосы проката. Они перемигивались, кивали друг другу, шептались.
Чувствуя на себе взгляды становых, Петр вскидывал голову, оглядывал всех и уходил в конторку. На этот раз вывел его из раздумья увесистый удар по плечу. Вздрогнув, Петр машинально обернулся.
— Нервочки, Орлик, шалят, — подмигнул ему начальник стана «350» и, валко переступив, стал рядом.
Он головой кивнул на стан:
— Любуешься?
Щуря глаза от дымка небрежно прикушенной папиросы, Андрей довольно посмеивался.
— Смотрю, — ответил Петр.
Ему не нравилась развязность Андрея. Самодовольная красивая физиономия смотрела уверенно, с некоторым даже нахальством. Становые говорили про Андрея: «Этот ни одну девку не упустит!».
«Пустышка», — думал про него Петр.
— Гудит, как улей, родной завод… Так, что ли? — бесцеремонно подтолкнул Андрей Петра.
— Гудит, — односложно отозвался Петр.
— А ты что голову повесил?
Петр недружелюбно покосился, усмехнулся холодно.
— А с чего ее задирать-то?
— Брось думать-то, брось, — напирал на Петра плечом Андрей, — башка лопнет.
— Отойди, — чуть слышно выдохнул Петр.
— Вот кипяток-то, — хмыкнул Андрей и, покачав головой, медленно пошел прочь.
«Как вода, — продолжал думать о своем Петр, глядя на проносящуюся у его ног легко извивающуюся штуку проката. — Как вода… Вода имеет такую же цилиндрическую форму в водопроводной трубе. И она послушно следует всем изгибам трубы. А прут этот если в трубу запустить? Он ведь очень пластичен. Он должен подчиняться трубе, вписываться в ее изгибы».
Петра даже жаром обдало. Послушно, как вода, будет следовать но трубам раскаленный прут… из одного калибра валов во второй, в третий… из клети в клеть…
«Вот она где… находка! — Покусывая сухие губы, Петр слушал застучавшее в груди сердце. — Вот она, радость! К кому идти с ней?.. К Груздеву?.. Нет! Пока рано к нему. Надо еще хорошенько все взвесить. Куда же идти?.. Сейчас же!.. Не теряя ни минуты!.. Но с чем, собственно говоря? Это же могут высмеять — трубу! Совсем не нужно быть инженером, чтобы додуматься до такой всем известной штуки. Но почему же тогда ее до сих пор не сделали?»
По-спринтерски поджав локти к бокам, Петр мягкой прискочкой пересек становую площадку, выскочил на главный проход и, не замедляя легкой рысцы, направился в вальцетокарное отделение, к механику цеха.
— Экой еще мальчишка, начальник-то наш. Видал, словно козел скачет. — Рябой вальцовщик, улучив минуту между проходами двух блюмсов, влил в себя добрую кружку газированной воды и, переведя дух, насмешливым, по-кошачьи зеленым глазом сбоку посматривал на мастера, явно ожидая ответа.
Ермохин грузно переступил с ноги на ногу, пощурился на двери вальцетокарного:
— Все такие они, с первачка-то. А приобвыкнет и сам себя потом не узнает. Что король червовый из твоей колоды будет — грузный да осанистый.
— Он еще всех на «вы» кличет, — прокричал ему вслед Ермохин и, привычно забросив руки за спину, пошагал в конторку ОТК.
За долгие годы перевидел он немало разных начальников и научился тонко подмечать все их превращения Цеховая обстановка неумолимо — хорошо ли, плохо ли — лепила из институтских юнцов инженеров-прокатчиков, И все зависело от того материала, который попадал в цепкие руки цеховой жизни-матушки. Одного вылепит на славу, такого, что хоть сейчас в министры назначай, а из другого такое нелепое созданье получается, что впору потом и инженерский диплом отобрать да из цеха удалить, чтобы не мешался. Иной до тебя не снизойдет, как до человека. Ты ему только мастер. И по имени даже не назовет, знай бубнит, словно в ржавый таз бьет: «Ермохин туда, Ермохин сюда. Быстрее… срочно…» А другой наоборот: «Фадеич», «ты», «дружок». А случись что на стане, сам вывернется, а на Фадеича по-дружески все шишки перевалит. А потом как ни в чем не бывало снова — «Фадеич». А есть и действительно хорошие, за которыми в огонь и в воду пойдешь.
Ермохин остановился у конторки ОТК и задумался. Душу кольнули внезапно нахлынувшие мысли. Тридцать лет протрубил в цехе и ничем ровно не опозорил себя перед людьми, а толк какой? Вальцовщики его смены на Досках почета не раз и не два побывали, да и в газетах о них пишут. А что ему, всем известному в цехе Фадеичу? Шиш с маслом! Кто доброе слово сказал о его редком чутье при настройке клетей на новый профиль проката? Ни один инженер еще не мог с ним сравняться в этом искусстве. А сколько работ с прокатом на всем его пути от склада блюмсов до железнодорожной эмпээсовской платформы? Не счесть! И везде, где затор, там Груздеву Фадеич нужен. Миновала неувязка, и Фадеича в цехе ровно и нет, сидит себе в конторке за промасленным столом и кучу бумаг разных — нарядов да требований, — словно проклятый, строчит. Его ли, мастера-прокатчика, это дело?