Молодой, энергичный, неутомимый, с острой наблюдательностью и великолепной памятью, он не знал усталости. За день успевал сделать столько, сколько другому хватило бы на неделю. А когда рапорта рассматривал, словно кнутом хлестал. Сидит, хмурится, выговаривает, чертя по безупречно отпечатанному документу красные завитушки:
— «О», а не «а»… и запятую нужно. Что, в седьмом классе не учились?
Багровеет солидный, безукоризненно одетый человек, начальник отдела…
Первое время некоторые из осторожных людей уверенно предсказывали, осуждая горячность и смелость главного инженера: «Срежется… ишь, какой орел нашелся… Ни Главка не спросился, ни с директором не посоветовался — сам все…» Но месяцы шли, и Сиверцев не срезался и заметно было, что и директор не очень обижался на его единоличные решения, и Главк благосклонно подбадривал его через сотрудников своих, наезжавших на завод. И осторожные люди позабыли свои пророческие слова, стали говорить про Сиверцева совсем другое: «Хороший мужик! Сразу берет быка за рога — не раздумывает».
Бережно придерживая полу дорогого пальто, Сиверцев медленной поступью обошел вокруг странного на вид сооружения, толкнул ногой маховичок затвора, стукнул кулаком по боку цилиндра и, прослушав стихающий сердитый гул завибрировавшей стали, сухо спросил Орлика, не поднимая строго опущенных глаз:
— Кто же вам дал разрешение готовить такую карусель?
Петр, точно подхлестнутый, взметнулся. Слова Сиверцева задели его за живое. Но не имея, действительно, никакого разрешения, он признал себя нарушителем строгого заводского порядка и ответил Сиверцеву сдержанно и глухо:
— Официального разрешения не было. Но…
Петр хотел добавить, что Жигулев должен был разговаривать с ним, но, поймав на себе жесткий взгляд главного инженера, замолчал, зная, что это все-таки не оправдание.
— Это что же… анархия? Вы где работаете? В артели «шарашмонтаж» или на заводе?
Он ждал объяснений, но Петр молчал.
Тогда Сиверцев сказал:
— Почему ни на одном из совещаний не выступили, не доложили, не поставили в известность вышестоящих руководителей?
Он распахнул пальто и, склонясь к табурету, провел ладонью по замасленному сиденью.
Хорошо сложенный, с могучей грудью и крепкими плечами, Сиверцев сидел на табурете просто, по-домашнему. Это несколько скрадывало официальность. Но безукоризненно отутюженные лацканы синего пиджака, снежно белая сорочка и яркий галстук, и лицо, крупное, строгое, с только что, видимо, выбритым подбородком и проницательными глазами смущали Орлика.
Сиверцев казался ему человеком чужим, чересчур интеллигентным. Разве сможет понять этот человек, от которого веет запахом крепких духов, его, Петра, одного из сотен заводских инженеров?
И, злясь на свое бессилие, Петр начал говорить решительно, прямо, начистоту. Сам держался просто, но с достоинством.
Сиверцев слушал молча, не перебивал, забыл как будто свое «дальше». На лице его не дрогнул ни один мускул. Он закурил и сидел, тяжелый и крепкий, не шевелясь. Сизые витки дыма клубились у его лица.
Когда Петр смолк, Сиверцев встал и, застегивая пуговицы пальто, коротко сказал:
— Завтра с утра явитесь ко мне, в кабинет. — И уже шагнув было к выходу, остановился и спросил: — Теоретические выкладки есть?
Петр утвердительно кивнул и заметил, что глаза инженера потеплели.
«Жигулев все-таки с ним разговаривал, — подумал Петр. — Но почему он молчит об этом?.. Злится, что не сам, а Жигулева послал… Да, вообще-то получилось некрасиво. Обошел и профсоюзную, и партийную организацию, и его, главного инженера. А пошел к Жигулеву. Но это получилось ведь у меня случайно… — виновато перебирал он в памяти свою первую встречу с Жигулевым. — Просто решил поделиться с человеком о наболевшем. Я ведь даже имен не называл, когда рассказывал про заводские дела. И кто он-то, даже не знал! — Петр поморщился, задумался. — Чужому человеку взять да все выболтать… Эх, Орлик, Орлик!»
Он устало присел на табурет, на котором только что сидел Сиверцев, посмотрел на громоздкое сооружение, и упрямая складка у переносья стала строже, глубже. Рассмеялся невесело: «Что ж, завтра так завтра. Чем скорее, тем лучше».
Глаза его потемнели, упрямая гримаса тяжело сковала лицо. Рабочее настроение пропало. Накинув куртку, он двинулся к двери. Мысли роились в голове, как пчелы в потревоженном улье. То казался неминуемым разгром самой сути затеянного им дела, то прокрадывалась надежда, что все будет хорошо.
…Назавтра к девяти утра Петр явился к Сиверцеву. В приемной было много народу. У окна он увидел Груздева и Пуховича. Петр встал поодаль, прислушался, что рассказывал им бритоголовый, с невероятно черными, точно тушью подведенными бровями, мужчина.
— Зуб он потерял на футбольном поле.
— Пинал, значит, в свое время? — усмехнулся Груздев.