— Пинал… Да он и сейчас пинает, только не мячи уже, а… вот на прошлой неделе он так испинал моего начальника смены — люли-малина! «Грязь… станки ни к черту…» То не так, это не эдак. Тот пригласил его в термичку. Там у меня блеск сейчас: полы цементные, стены под масляной краской, печи, как именинницы, только что побелены. Идет он по термичке, все и вся глазами буравя, и молчит. Рад бы, видимо, прицепиться, да не к чему.
— Да, такой не похвалит, — с досадой вставил Пухович.
— Куда там! — воскликнул бритоголовый. — От него похвалы как от немого арии Ленского — дождешься!
Поводя бровями, он продолжал:
— А с часами-то что было… Печурки мои, видите ли, только что оснащены автоматикой. Аппаратура — пальчики оближешь! Печи идут на уровне 900 градусов и ни на градус в сторону. А детальки там должны греться пятнадцать минут. Вот за время-то главный и зацепился. Ходит он вокруг печей, смотрит на сиянье аппаратуры и урчит от удовольствия. Мой начальник смены цветет около него, как майская роза. Шутка ли, Леонид Аркадьевич доволен. И вдруг Леонид Аркадьевич так изволил рявкнуть, что стены задрожали в цехе.
— Это что за патриархальщина? — ткнул он пальцем на аппаратный щит.
— Где? — с дрожью в голосе спросил мой сменный.
— Вот где, — крикнул на него главный, подходя к щиту, где висели ходики, по которым термист засекал время нахождения изделий в печи. Он с такой силой рванул цепочку ходиков, что те моментально богу душу отдали. Пришлось ему самому потом снять с руки свои часы и отдать термисту, наказав, чтобы в конце смены их вернули. У других печей повторилась та же история.
Шли себе часики везде по-разному. На одних — двадцать минут восьмого, на других — сорок пять, а на третьих — уже за восемь перевалило. Ух и разошелся тогда. Думалось, из собственной кожи выскочит. Какого, кричит, черта вы там делаете! Автоматика вам ловит десятые доли градуса, а рядом ходики с ходом плюс — минус полчаса. Вас, говорит, с ними надо в музей, под стеклом выставить.
Бритоголовый хихикнул и уже серьезно, ровным довольным голосом добавил:
— Но ничего, мирно все обошлось, и даже выговора не влепил.
— А с ходиками как, в музей отправили? — спросил Груздев.
— Да, действительно, в музей, — почесал у себя за ухом бритоголовый. — Электрические часы новейшей системы вскоре поставили. И брак с тех пор вдвое уменьшился. Известное дело — новая техника!
— Да, — задумчиво, словно бычок, промычал Груздев. — Построгать Леонид Аркадьевич любит. Вот сейчас как возьмется — стружки с нас, братики, посыплются…
— Э-э-э, — самоуверенно махнул рукой бритоголовый, — повидали мы главных на своем веку… И этот оботрется — свой брат будет. Из одного теста, что и мы, грешные, слеплен…
Зазвенел звонок. Распахнулись обитые дерматином двери кабинета. К немалому своему изумлению, прямо от порога Петр встретил устремленные на него живые глаза Жигулева. Генерал покойно, с домашней простотой, сидел в глубоком кресле возле стола Сиверцева и тепло улыбался. Петр кивком головы поздоровался с ним.
Сиверцев только что закончил просматривать стопу красочного каталога оборудования и, барабаня пальцами по его яркой обложке, следил за вошедшими в комнату инженерами.
— Ну-с, лейбористы, — произнес он без улыбки, — снова диван оккупировали?
— По старой привычке, Леонид Аркадьевич, — приятно заулыбался бритоголовый. — Мы тут с Яковом Яковлевичем штатные седоки.
— Что говорить… Короли! Вот и Пухович это чует, тоже к вам угнездился. Тоже в оппозиционеры тянется.
— Да мы, Леонид Аркадьевич, — польщенный вниманием Сиверцева, петухом запел Борис, — на этот раз не будем шушукаться. Понимаем же…
— Не верю, — отрезал Сиверцев. — Прошу пересесть.
И, провожая глазами Якова Яковлевича, с трудом протискивающего свой живот между спинками тесно составленных стульев, пояснял Жигулеву шепотом:
— На молочке обжегся — на воду дую. Эти молодчики на прошлом совещании все городские сплетни успели обсудить.
Тут же отвернувшись от Жигулева и еще раз обежав взглядом собравшихся, склонил голову к столу, собираясь, видимо, с мыслями.
Начал он негромко, словно говоря с самим собой. Коротко коснувшись обстановки в промышленности, наращивающей темпы внедрения новой техники после решений памятного Пленума ЦК партии, он остановился на заводской жизни.