— А слышал, что сказал тот вальцовщик? План дадут становые. Плохо вы используете силы служб механика и энергетика. Слабо участвуете в этом деле сами. Одним словом, у вас, кажется, самый настоящий срыв плана механизации. А ведь с трибуны на собрании хвастали. Одним словом, с завтрашнего дня вам надо переломить себя прежде всего, а потом и коллектив. Сумеете сами себя переломить, сумеете зажечься истинным, живым желанием выполнить план — люди пойдут завами. Не сумеете — бесславно опозоритесь перед лицом заводского коллектива. Очевидно, выход один — нужно суметь. Привлеките к этому делу комсомольцев, всю молодежь.
И три пожилых семейных человека до глубокой ночи просидели за столом в красном уголке цеха, составляя еще один план — план, выполнение которого не отметишь никакими зримыми вехами, но от которого зависит воплощение всех планов — план работы с коллективом, план преображения людей.
Перед самым уходом, когда Шурыгин уже аккуратно сложил бумаги в свой сейф, а Приходько раскуривал на дорогу папиросу, Зимин завел разговор о Груздеве.
— А что, Груздев — мужик славный, — отозвался Приходько. — Есть у него, правда, кулацкая замашка — хапнуть при случае, но ведь на то и щука в реке, чтоб карась не баловал.
— Похоже, что этой щуке в зубоврачебный кабинет давно пора. Беззубая стала.
— Ну уж, товарищ Зимин, — поддержал Приходько Шурыгин, — кажется, в таких случаях мы с начальником цеха по одной дорожке не ходим.
— Не берет он вас, — вздохнул Зимин, — оттого и не ходите.
— Что, факты какие есть? — встревожился Приходько.
— Именно есть. Но о них разговор позже. Разговор особый и, видимо, очень серьезный. А сейчас разговор больше о вас… Да, кстати… что вы о кладовщике сказать можете?
— Трофимыч-то? — воскликнул Шурыгин. — М-да… если одним словом сказать, то человек он старый, имеется в виду не возраст, а некоторые склонности…
— Тогда держать его в руках надо покрепче, не нежничать, — наставлял Зимин. — Заслужит — вздуйте по-свойски, чтоб до пота пробрало.
Возле чаши светлого пруда, словно стадо доисторических чудовищ у водопоя, сгрудились горы. Густой гривой дыбится на их спинах хвойный лес. Тяжелые каменные лбы скал, склоненные к самым водам. А вокруг, во все стороны за линию горизонта, раскинулись густые леса. Ровным, синеющим вдали ковром устлали они землю. Только под осень примечает глаз перемену в окраске — багрянец погибающей листвы точно пожаром охватывает березовые рощицы, тут и там вкрапленные в темное хвойное море.
На склонах гор вечером, когда смолкают дневные шумы и на лесной край спускаются сумерки, вспыхивают веселые глаза электрических лампочек. Ровными ступенями, одна на другую, восходят они от подножья почти к самым вершинам гор — это жилые кварталы города. А на самом ровном месте, в долине вытекающей из пруда речонки, в это время свет отдельных ламп сливается в большое зарево. Там — завод.
Когда смотришь на город сверху, невольно вспоминается поговорка: «Все дороги ведут в Рим». Здесь все дороги ведут к заводу. Город рос от завода. Дом за домом уходили улицы от его территории в лес. И теперь, если пойти с любой стороны города вдоль по улице, обязательно выйдешь к сердцу города, к заводу. С ним, с его горячей жизнью, связано все в городе. Завод — лицо города. В его цехах люди находят свое место в жизни. В труде проявляются их сильные качества. Отсюда растекается по бесконечным улочкам слава о ловких и смелых. Завод — это передний край жизни…
Лидочка стояла у фонтана безлюдного, опустевшего сквера. Тополя начали облетать. Сквозь непривычно голые кроны их просвечивало потемневшее, печальное небо. Прежде чистые аллеи усыпаны желтыми листьями, грустно шуршащими под ногами редких прохожих.
«Как тяжко мне… Как мне… тяжко!» — вздыхает Лидочка.
Эта короткая любовь тайком: никаких веселых и шумных вечеров, ни театра, ни даже кино, всегда крадучись, в темноте — без подруг, без смеха… Но вот и они, эти встречи, становятся холодными. Борис бежит ее…
Лидочка горько прикусывает губу:
— Любовь… Зачем же он говорил?.. Любовь ли? — грустно качает головой Лидочка.
Прошумел налетевший ветер, стих. Потревоженные тополя стали обильно сбрасывать с себя листья, и тихий, мерный шорох их полнил тишину.
Борис появился не с той стороны, откуда приходил обычно. Осторожно тронул ее руку.
— Ждешь?..
— Жду… Только зачем? — Она повернулась к нему, близко-близко посмотрела в его глаза; спросила с болью: — Зачем?
— Ну, как зачем? — неопределенно развел руками Борис.
— Обманом опять ушел?
— Да.
— А завтра как?
Он ничего не ответил. Поднял голову. Кто-то шел не спеша по аллее, совсем недалеко от них. Борис глубже натянул кепку, поднял воротник.
— Боишься? — укоризненно спросила Лидочка.