Борис промолчал. Долго стояли, не обмениваясь ни словом. Лидочке почему-то становилось легче. Все выясняется… Кое в чем она сомневалась, приписывая себе излишнюю подозрительность. Теперь эти сомнения можно отбросить. Теперь остается в жизни только горечь. Что же, жить нужно!.. С горечью одной, но жить. Только жизнь уже будет иной. Как-то сразу исчезла вчерашняя, жадная до жизни, глупая девчонка, без сожаления отхлестанная жизнью по обеим щекам. Исчез и стыд, который часто жег щеки. Взамен родилось что-то холодное и спокойное. Какая-то завеса спала с глаз, все, уже пережитое, выглядит по-иному.
— Что ж, видимо, на этом нам нужно кончать!
— О чем ты, Лидочка, — укоризненно пробормотал Борис, — что сегодня с тобой?
— Со мной?.. Ничего… Со мной ничего, — медленно покачала головой Лидочка и вдруг заволновалась, зашептала возбужденно сквозь слезы:
— Разве ты сам не видишь?.. Зачем же слова?.. Такие… — Не договорив, вытянула из кармана платок, уткнула в него нос и сквозь подступившие рыдания выдавила: — Не жить ведь нам вместе?
— Лидочка!..
Привычным движением он схватил ее плечи, привлек к себе. Так же привычно она уткнула голову под его подбородок, всхлипнула несколько раз, затихла.
— Ты где сегодня весь день был? — не поднимая головы, мирно спросила она.
— Где?.. — так же тихо ответил он. — В дирекции…
Шуршат и шуршат падающие листья. Стало совсем темно, тихо. Звонкоголосо поет где-то вдалеке гармонь. Ходит в этот час молодая радость по земле. Тихая, никому не видимая, но горячая. Отшумело лето в скорых работах. Из деревень возвратились юнцы, уезжавшие убирать хлеб. Близится покойная зимняя пора. И вместе с ней во многие сердца стучится радость.
Осень — традиционная пора помолвок. Мечтают в эту пору о свадьбах, готовятся к ним. Крепнут в эту пору нити, связывающие людские души. Молодые глаза, погасив озорные огоньки, серьезно и вместе с тем восторженно всматриваются в грядущую жизнь. Осень! Тихая и по-своему приятная пора…
— Досталось мне там из-за твоего, — насмешливо говорит Борис.
— Кого… моего?
— Петра…
Лидочка поднимает голову, смотрит ему в глаза:
— Почему досталось?
В словах Бориса сквозит плохо скрываемая зависть:
— Пойдет он теперь в гору, твой-то.
— Зачем говорить «мой», когда…
Он смущается, трогает губами ее щеку, шепчет:
— Ну, извини… Понимаешь, сегодня день такой у меня. Нехороший, одним словом…
И Борис вновь возвращается к прежней теме:
— Всыпали сегодня Груздеву под первое число. Что-то он с Трофимычем натворил… А все это — только прелюдия. Будет хуже! Груздева, должно, снимать с начальников будут. — И, вздохнув, добавил: — «А лес рубят — щепки летят».
— Боишься, как бы тебе за меня не «всыпали»? Да? Аморальное поведение…
Гримаса отвращения исказила лицо Лидочки. Нервно стиснув пальцами влажный платок, она отступила от Бориса, отвернулась и твердым насмешливым голосом произнесла:
— А я, между прочим, тебя сильным считала?
— Лидочка, ты что? — Борис шагнул, положил ей руку на плечо. Она резко отдернула плечо, вскинула голову и чужим голосом повторила:
— Тебе нужно уходить.
Губы ее плотно сжались, а глаза, холодные и бесстрастные, с отчуждением глядели на Бориса.
— Послушай… — пытался он заговорить с ней.
— Иди… Понимаешь, уходи…
Перед ним уже стояла не Лидочка, покорная и жаждущая ласки. Чужое, холодное лицо смотрело на него из-под коричневой шляпки с жалким взъерошенным перышком, и насмешливый и жесткий голос бросил прямо ему в душу негодующее, унизительное слово:
— Трус!.. Я-то ведь от Петра ушла и не боялась…
Он опустил голову, повернулся и, не оглядываясь, пошел, тревожа замершую ночь хрустом опавшей листвы…
…С утра моросил дождь. Тяжелые горы заволокло облаками. Мальчишки на улицах ходили в картузах и резиновых сапогах и уже не галдели весело, а торопливо рысили по тротуарам, стремясь быстрее завершить неприятную прогулку в булочную или гастроном.
Всюду мелькали зонты и светились холодным блеском новомодные плащи.
Не обращая внимания на дождь, не обходя луж, расплывшихся по асфальту, Лидочка подходила к дому, где начиналась ее жизнь с Петром.
Вчера, после прощанья с Пуховичем, весь вечер перебирала она свои вещи и бумаги, словно готовясь в дальнюю дорогу. Эта перенятая от матери привычка помогла забыться, но в то же время напомнила ей и о давно забытом. С самого дна чемодана достала она связку бумаг. Перебрала их, внимательно читая каждую. И невольная слезка скатилась по щеке. Среди бумаг она обнаружила несколько тетрадных листков, исписанных ее рукой. Это перед отъездом из института списала она стенограмму доклада известного ученого о новейших методах термообработки стали. Да, тогда она готовилась быть инженером. И то, такое далекое, вдруг снова ожило в ней. Она вспомнила вдруг, что к стенограмме вычертила несколько графиков и что графики эти остались там, у Петра. И она побежала за ними.