За стенами вальцетокарного шум глухой, ровный: там катают сталь. Здесь же тихо и, пожалуй, уютно. Всхрапывает рядом Ермохин. У ярко освещенного верстака склонились Захарыч и Володька. Володька орудует напильником. На туго обтянутой курткой спине четко вырисовываются лопатки. На затылке, точно стальные, поблескивают под лампой белесые коротко остриженные волосы. Напильник поет, точно сверчок: вжи-вжи-вжи. Володька вполголоса допытывается у Захарыча:
— Огребет, поди, денежек… Как думаешь?
— Получит, — отвечает Захарыч.
— А сколько?
— Да кто его знает.
Володьке не нравятся неопределенные ответы старика.
— Трех становых в смену уберут, — начинает подсчитывать он, — всего, значит, девять. Каждый получает по полторы. В месяц, значит, тринадцать с половиной тысяч. Да и на двенадцать месяцев. Крепко, — покачал головой Володька.
Захарыч замечает, что напильник в Володькиных руках замирает.
— Пили, — коротко понукает его. — Все о деньгах… Нет, чтобы о пользе трубы сказать… Облегчение-то какое рабочему человеку.
И напильник снова поет, и снова под Володькиной курткой мерно ходят лопатки, то четко выступая, то прячась. Кряхтит Захарыч, свертывая трубы на одну раму, поругивается вполголоса:
— Сейчас я тебя, лихоманка…
«Как просто все в жизни, — удивляется Петр. — Неужели куски этих труб на стане обратятся в большие деньги? Или это, пожалуй, не трубы, а работа вот их, Захарыча и Володьки, моя и Ермохина… Маленькая, собственно говоря, работа. Восемь часов этой работы уже кончаются. Еще ночная смена, может быть, целиком даже уйдет. А потом этой работы уже не будет. Она останется в жизни, конечно. Но просто в виде труб. Совсем несложного и нехитрого сплетения труб и уголкового проката. И вот эта-то конструкция из месяца в месяц, из года в год будет давать цеху тысячи рублей…»
Бесконечно довольный своим открытием, Петр склонился к Ермохину, но тот спал, и будить его не хотелось.
…В двенадцать часов пришел механик цеха Павел Иванович. Молчаливый и неулыбчивый, он хмуро рассматривал собранное приспособление, дергал рукой за трубы, равнодушным голосом корил Захарыча:
— Резьбы-то мало прошел. Регулировать придется, а черта порегулируешь с короткой резьбой.
Захарыч что-то неловко бормотал про тупые плашки, виновато переступал с ноги на ногу, вздыхал, робко оглядывался на Петра.
— Да пойдет… Пал Иваныч, пойдет, — кротко уверял Захарыч. — Мы ведь с Володькой сами надумали ставить, не пойдем домой. Ну и если что неладно, мигом подрежем, если надо, резьбу-то.
Павел Иванович удивленно посмотрел на обоих, смягчился:
— Ну, коли сами. А с чего это вы?
— Да как сказать, — пробормотал Захарыч, подергивая на голове пилотку, — новая штука-то… и уж если своими руками сделали, решили до конца довести. — И неожиданно пошутил: — Домой-то чего спешить: моя старуха, поди, не осердится, а Володька-то еще штаны недавно носит, куда ему до жены.
Обиженный шуткой Захарыча, Володька покраснел, ответил:
— Ты, Захарыч, на счет штанов не очень-то…
— Да мы ж с тобой договаривались.
— Договорились, но только не об штанах, — запальчиво огрызнулся Володька.
Эта стычка хорошо согрела всех. Угрюмая сонливость на лице Павла Ивановича исчезла, он хохотнул, ткнул Володьку пальцем в живот:
— Что ты, петух, на старика-то сердишься? Давай-ка лучше берись за раму.
И Павел Иванович, и Петр, и Ермохин торжественно шли по главному пролету с приспособлением в руках. Петр боролся с беспрестанно наплывающей глупой улыбкой радости, но непослушное лицо его не поддавалось. Оно расплывалось в улыбке, и становые, встречаясь с ним глазами, тоже чуть приметно улыбались.
Рабочие окружили поставленное около клетей стана приспособление, щупали его, пересмеивались:
— Сама катать будет…
— Вот-вот, тебе только ворон ртом останется ловить.
— Автомат…
— Гришка, не трогай руками, рассыплется.
Договорившись с диспетчером цеха, Петр развел свою бригаду по другим станам. Когда он возвратился, приспособление уже висело на крюке мостового крана над станиной клети, и Захарыч кричал, напрягаясь и размахивая рукой:
— Сади, сади помаленьку…
Рама медленно наползала на ребра станины. На каком-то ему приметном моменте Захарыч птицей дернулся вверх, махнул сразу обеими руками и тонко пропел:
— Довольно, матушка… В самую точку угодило…
Шум моторов над головой стих. Вызванный Павлом Ивановичем электросварщик, напялив на голову ведрообразную каску, склонился к клети. Гудел сварочный аппарат. Под руками сварщика, словно голубой платок на резком ветру, билась электрическая дуга. Редкий багровый дым медленно полз под крышу.
Захарыч на корточках стоял около сварщика и то прикрывал глаза стянутой с головы пилоткой, то клонился к уху сварщика, крича ему что-то. Тот кивал головой, тыкал электродом в указанное Захарычем место, и снова, резкие световые блестки били в глаза Петру. Он отворачивался, подставляя к глазам козырьком ладонь и ждал, когда кончит гудеть аппарат, чтобы снова посмотреть на клеть стана.