А это означает, что где-то в его памяти записаны все движения и поступки, совершенные жнецом Фарадеем в день, когда оборвалась его жизнь.
Ситра знала – проследить за этим практически невозможно, но что, если смерть Фарадея не была следствием его собственных действий? Вдруг его толкнули под поезд, как Ситра много лет назад толкнула под грузовик Ронду? Теперь это вряд ли кто-нибудь назвал бы детским проступком – в силу его преднамеренности. Но вдруг смерть Фарадея была – если использовать слово, произнесенное жнецом Кюри, – убийством?
Будучи молодым человеком, я неизменно испытывал удивление от глупости и лицемерия Века Смертных. В те времена столь важное дело, каким является прерывание человеческой жизни, считалось самым ужасным преступлением. Какая нелепость! То, что ныне полагается высшим проявлением человечности, тогда было объявлено худшим из зол. Какими узколобыми и лицемерными были люди Эпохи Смертных – презирая убийц, они боготворили природу, которая в те дни забирала все жизни, которые производила. Природа полагала, что, рождаясь, человек автоматически подписывал себе смертный приговор, и этот приговор исполнялся с жестокой неизбежностью.
Мы изменили этот порядок.
Мы стали сильнее природы.
По этой причине жнецов следует любить как величественный горный пейзаж, почитать как лес, состоящий из ценных древесных пород, и уважать как приближающийся ураган.
Я умру.
Роуэн принялся повторять эти слова про себя как мантру, надеясь, что так ему будет легче переварить их содержание. Но все равно ни на шаг не приблизился к тому, чтобы принять их. Даже при том, что они теперь учатся у других жнецов, приговор, прозвучавший на конклаве, должен быть исполнен. В конце срока ученичества он должен будет убить Ситру, или же она убьет его. Слишком пикантный вкус был у этой маленькой драмы, чтобы жнецы захотели отказаться от наслаждения ее финалом, – даже если теперь они не являются учениками Фарадея. Роуэн знал – он не сможет убить Ситру. И единственный способ избежать этого – не участвовать в состязании, заниматься так плохо, чтобы на последнем конклаве они выбрали Ситру и вручили ей кольцо жнеца. И тогда ее первым почетным заданием станет лишить жизни Роуэна. Он верил, что она сделает это быстро, и в этом проявится ее милосердие. Главное, чтобы никто не заподозрил его в том, что он саботирует учебу. Нужно сделать вид, будто он готовится изо всех сил. И никто не должен ничего знать о его истинных намерениях. Такова главная задача.
До того самого фатального дня, когда он вошел в кабинет директора вслед на Колом Уитлоком, Роуэн не сталкивался ни с кем, кто либо умер, либо должен был вскоре умереть. Слухи о жатве всегда доходили до него через нескольких посредников. Скажем, погибал родственник какого-то человека, который был знаком с его, Роуэна, знакомым. Но за эти четыре месяца он, принимая пусть пассивное участие в жатве, увидел десятки смертей.
Еще восемь месяцев. Он еще встретит свой семнадцатый день рождения, но не более. Хотя это будет его собственный выбор, мысль о том, что он станет просто статистической единицей в отчете жнеца, взбесила Роуэна. Вся его жизнь прошла напрасно. Человек-салат. Поначалу он считал это прозвище забавным, чем-то вроде знака отличия. Но теперь оно стало приговором. В жизни его не было и нет ничего существенного, и теперь она прервется. Не следовало принимать приглашения жнеца Фарадея и идти в его ученики. Нужно было продолжать жить своей ничем не примечательной жизнью, и тогда со временем он, может быть, совершил бы что-нибудь значительное.
– С тех пор, как ты сел в машину, ты не произнес ни слова.
– Когда у меня будет что сказать, я скажу.
Роуэн ехал со жнецом Вольта в антикварном, отлично ухоженном «Роллс-Ройсе» времен Века Смертных. Желтая мантия жнеца резко контрастировала с темно-коричневыми тонами интерьера машины. Управлял машиной шофер. Они ехали через район, где дома постепенно становились все больше, а прилегающая к ним территория все обширнее. И вот особняки уже потерялись за внушительными воротами и увитыми плющом стенами.
