– Сюзан, – сказала наконец Кюри. – Когда я была маленькой девочкой, меня звали Сюзан. Сюзи.
– Приятно познакомиться, Сюзан, – сказала Ситра, хотя ей и трудно было представить жнеца Кюри маленькой девочкой.
Вернувшись домой, Ситра загрузила в «Гипероблако» сделанные фотографии. Она не тревожилась по поводу того, что жнец увидит то, что она делает: все загружают свои фото, и в том не было ничего необычного, ничего подозрительного. Подозрительно было бы, если бы она этого не сделала.
Позже ночью, когда, как Ситра полагала, жнец Кюри уже уснула, она пробралась в кабинет, вышла в сеть и открыла свои фото, что было нетрудно сделать, так как они все были помечены. И нырнула в глубинное сознание «Гипероблака», следуя ссылкам, которыми она снабдила свои личные фото. Она вышла на изображения собственной семьи, потом на картинки семей, которые были в чем-то похожи на ее родных. Ситра ожидала, что так все и будет. Но там же находились ссылки на видео с уличных камер, установленных в тех самых местах. Именно это она и искала. Как только Ситра определила алгоритм, с помощью которого можно было отсортировывать ненужные изображения, полученные с уличных камер, в ее распоряжение поступил полный набор нужных ей картинок наблюдения. Конечно, перед ней простиралось огромное поле беспорядочно организованных файлов, но по крайней мере все они были видеозаписями с камер в местах, непосредственно примыкавших к дому жнеца Фарадея.
Ситра подгрузила изображение самого жнеца, чтобы выйти на видеоматериалы, где он фигурировал, но, как она и подозревала, ничего не получилось. Политика «Гипероблака» в отношении жнецов запрещала ему каким-либо образом отмечать их изображения. И все-таки Ситра весьма успешно сократила поле поиска с миллиарда файлов до считанных миллионов. Хотя отследить движения жнеца Фарадея в день его смерти было подобно поискам иголки в стогах сена, череда которых простирается до горизонта. И все-таки Ситра была полна решимости найти то, что искала – сколько бы времени ей на это ни потребовалось.
Сцены «жатвы» должны являть собой некое подобие иконы. Они обязаны запоминаться. Они должны нести в себе легендарную силу величайших битв Эпохи Смертных, весть о них должна передаваться из уст в уста, обеспечивая бессмертие, сходное с тем, коим наслаждаемся мы. Ведь мы, жнецы, для того и существуем. Чтобы воплощать связь настоящего с прошлым. С Веком Смертных. Да, большинство из живущих будет жить вечно, но некоторые, благодаря сообществу жнецов, уйдут. И почему бы для тех, кто станет жертвой жнеца, не устроить грандиозный прощальный спектакль?
Оцепенелость. Да, именно это и чувствовал Роуэн. И если для его психического здоровья это было благоприятное обстоятельство, то для его души – нет.
– Всегда и во всем оставайся человеком, – говорил ему жнец Фарадей. – В противном случае ты превратишься в машину для убийств.
Слову «жатва» он предпочитал слово «убийство». Роуэн раньше не слишком задумывался об этом, но теперь он понял: там, где жнец теряет чувствительность, «жатва» заканчивается, и начинается убийство.
Вместе с тем оцепенелость была не худшим из возможных состояний. Это пытка, но пытка серым безразличием. Есть места и похуже. Например мрак, набросивший маску света и просвещенности. В этом месте безраздельно царила яркая голубизна, испещренная звездами бриллиантов.
– Нет! Нет, и еще раз нет! – распекал Роуэна жнец Годдард, когда тот упражнялся в нанесении ударов по набитым ватой чучелам самурайским мечом. – Ты так ничему и не научился.
Роуэн был в ярости, но умело скрывал это, – считал до десяти и только потом поворачивался лицом к Годдарду, который приближался к нему по газону, замусоренному пушистыми останками чучел.
– Что я делал не так на сей раз, Ваша честь?
Говорить «Ваша честь» Годдарду – это было явное издевательство над словом «честь», – Роуэн, казалось, выплевывал это словосочетание.
– Я одним ударом срубил головы пятерым, выпотрошил троих, а остальным вскрыл аорты. Если бы это были живые люди, все умерли бы мгновенно. Я сделал все так, как вы хотели.
– В том-то и проблема! – ответил жнец – Этого хотел
Роуэн вздохнул и убрал меч в ножны. Сейчас начнется лекция, а точнее – речь, потому что ничто жнец Годдард так не любил, как ораторствовать перед галеркой, даже если на галерке сидел всего один человек.
