Около гостевой стражи видимо-невидимо, любопытных отгоняют. Велеслава, впрочем, пустили, как опытного дознавателя.
Несостоявшийся жених на кровати своей лежал, перина в красный цвет окрасилась. Рубанул кто-то от души — рана глубокая, от плеча наискосок.
Князь от гнева багровел, на воеводу бранился:
— И как мне это понимать прикажешь?! Посредь терема, дружиной заполненного! И никто не видал ничего!
— Может, чары какие? — стушевался воевода, чем ещё больше князя рассердил.
— Тогда Марье твоей нужно в упрёк поставить! Разленилась, стало быть, на княжьих харчах, мышей не ловит!
— Я спрошу, не почуяла ли чего.
— Да уж спроси! И богам помолись, чтоб почуяла!
Дружинники за спиной заволновались, кому-то стали слабо возражать да не сдюжили — Варвара сквозь строй прорвалась, растрёпанная, платье в беспорядке. В комнату заглянула, руку к губам прижала, борясь с тошнотой.
— Это что ж это... я вдовой, минуя жену, сделалась?..
— Уведите её отсюда!!! — приказал князь.
Велеслав взял её за руку крепко и прочь повёл, подальше от упокойника. Молчала сперва, потом спросила тихо, боясь самого вопроса:
— Ты об том говорил, когда обещал вчера придумать что-нибудь?
То так то эдак он прикидывал, кому смерть княжича более всего выгодна, а тут будто на ухо кто шепнул, в словах своих не сомневаясь:
«Тебе».
Отчётливо понял Велеслав тогда, чьих рук дело. Тяжесть вины за беспечность свою навалилось: не ушёл чёрт, поблизости кружил, выжидая, чтобы дело своё чёрное сделать.
— Я его не убивал... — выдавил он из себя. Как жалкое оправдание.
— Я тебе верю, — Варвара руку крепче сжала, ободрить пытаясь, — ты хороший, добрый. Зазря душу чужую не заберёшь.
Опять умолкла. Лишь у светлицы своей заговорила:
— Мне стыдно такие мысли думать... Но мне сейчас так страшно. Что с нами со всеми будет, не пойдёт ли князь соседский войной по праву кровной мести — и в то же время легко.
Сказала и дверь поскорее захлопнула. Оно и правильно — сейчас им лучше вместе на глаза не попадаться, как бы кто не подумал чего.
Велеслав к себе поспешил. Дверь отворил, уже зная, кого за ней увидит. И точно: тут как тут, кафтан с золотыми бляхами, шапка, лисьими хвостами украшенная — сегодня особенно тошно было смотреть на степное убранство.
— Ты убил его.
В глазах Хана словно пламя Пекельное сверкнуло, улыбнулся он зубы обнажив:
— Давай, Велеслав, поведай мне, какой я душегубец, княжича ни за что ни про что на тот свет отправил. Славного парня и дельного управителя, который никому не сделал зла, чем накликал на город всяческие бедствия и с соседями отношения попортил на годы вперёд. Обрушь на меня всю мощь своего красноречия — в то время как сердце твоё мне «спасибо» сказать хочет.
И как не пытался, не смог Велеслав придумать, как ему возразить — а от того ярость в груди пуще прежнего закипела.
— Убирайся!
Хан ухмыльнулся только, поближе подошёл да руку, что на окно недвусмысленно указывала, с силой вниз опустил:
— Я больше не уйду. Понял я, что без меня ты и шагу ступить не можешь. Только и умеешь, что мелких жуликов ловить. А как игра посерьёзнее начинается — так готов всё стерпеть, любимую несчастной сделать, но ручек не замарать.
— А тебе что за дело? Только не надо мне сейчас об ордынском сотовариществе!
— Чтобы бабке твоей, Бахире, в чертогах предков в глаза без стыда смотреть! Каково ей будет, коли внук непутёвый, что великим шаманом бы вырос, ежели постарался, силы своей не знает, перед людишками недостойными пресмыкается!
В тот миг вспомнилась Велеславу с Марьей первая встреча, шёпот её змеиный: «ты, ведьмак, что хочешь делай...»
— Ты что несёшь? Какой из меня шаман?
— Вспоминай, брат мой, вспоминай... Пять лет тебе от роду было...
