старушку-"четверку" и, рассекая мутные дворовые лужи, выруливает на Ленина под надрывный хрип слабых динамиков: Liberate my madness!
- Да уж, Кори! Теперь самое время!
Внутри клокотала необьяснимая ярость. К десяти утра дороги ожили, и в унисон с погодой напряженность автолюбителей гудела в сыром воздухе, иногда надрываясь злобными визгами клаксонов. Дима не любит ездить за рулем, но по работе приходится. Эта жуткая атмосфера перманентной возможности конфликта всегда выводит его из колеи. Но сейчас он охотно участвует в этом пропитанном взаимной ненавистью
действе. Сейчас ему это необходимо!
Он поднес к уху телефон, раздались длинные гудки. За пять лет почти ежедневной практики он привык чувствовать себя за рулем уверенно. Мозг - великий компьютер - оптимизировал и отточил координацию конечностей до автоматизма, но
при включении в цепочку мобильника все еще откровенно подтормаживал.
- Да возьми же трубку! - цедил он, поворачивая на Боевую. Дождь уже сменило обещанное солнце, мелькая на голубой коже неба сквозь срываемые ветром серые лохмотья облаков.
Еще две целых ля из трубки и третий такт прерывает сонный голос Натальи Чудовой - его мамы:
- Алло?
- Мам, привет, ты дома?
- Жду тебя, да. Я уснула, сын. - и в сторону. - Паш? Ты до...?
- Я сейчас буду! - он бросил трубку на правое сиденье и через секунду она загорелась недоуменным ответным звонком.
- Да приеду я сейчас! - крикнул Дима на телефон.
Что-то ткнуло его в правую ягодицу. Он поерзал, но боль только усилилась.
- Да, что там, блядь!? - он уперся в пол ответственной за сцепление ногой и, приподнявшись, пошарил рукой в заднем кармане.
Машина при этом вильнула вправо и капризно сбросила скорость, попав колесом в выгрызенную погодой и непогодой рытвину. Здоровенный лысый лоб на крузаке сзади упал золотыми гайками на пальцах на сигнал и со злобным ревом пронесся слева, залив грязью несчастную "четверку". Хорошо, что окна закрыты.
- Сам пошел на хуй, залупа ты конская! - проорал ему вслед Дима и, понизив передачу, топнул на газ. - Давай, дерьмо! - Одна из многих гордостей отечественного автопрома зашлась приступом чихотки, но не заглохла и, судорожно смахивая мутную жижу с лобового стекла, понесла разьяренного водителя дальше.
В кулаке он сжимал что-то маленькое и острое. Метров за триста до светофора он небрежно разжал пальцы и до последнего
момента не мог оторвать взгляд от еще одного осколка прошлого. Слизистая оболочка глаз мгновенно высохла, но веки отказывались моргать - лишь мелко подрагивали. Дышать? Он забыл, как это делается. Диафрагма? Что это? Разве не из той же оперы, что и экспози...
Донесшееся со встречки настойчивое
лбом о рулевое колесо.
- Твой категорический и идиотский отказ от ремня безопасности когда-нибудь сыграет с тобой плохую шутку, сын. - любил говорить отец в ответ на отказы сына надевать "эту херову лямку", когда тот учил его водить на заброшенном аэродроме за городом.
Искры посыпались, но только не из глаз, а внутрь, опаляя сетчатку новой порцией вырвавшихся из окаймленной фиолетовым туманом черной дыры воспоминаний...
***
Он дома. Не фактически, не в каких-то стенах, которые служат укрытием, но по ощущениям. Дома! Там, где все его девяти-десятилетнее существо хочет быть всегда и надеется, что так оно и будет. Кажется, это место называется Сумраки, или как-то так.
Самое голубое из небес слепит юные глаза безоблачностью и палит молодую кожу даже сквозь изумруд листвы черемухи. Димка поворачивает голову налево: на раскладном стульчике сидит Саня (совсем еще писклявый пацан в кепке и шортах, но уже тогда крепкий) и, закатив глаза, водит по лбу стаканом с ледяной кислотно-желтой жидкостью.
- Инва-а-а-йт! Просто нассы в стакан! - пропевает он.
Лет через пять-шесть калейдоскоп простых детских радостей будет пылиться на подростковом чердаке, в одной коробке с мечтами о роликовых коньках или поездке в Дисней-ленд, а пока... Три голоса громко рассыпают из него по тенистому саду за глинобитным домом всю палитру стекляшек безудержного смеха. Это ведь так здорово - тайком смеяться над словом, за которое от взрослых можно получить по губам.
