...Будто из какого-то другого, неевклидового, измерения соседи говорили что-то. Кажется, о том, что его старики, получив весть о том, что сын выжил на войне и едет домой, не смогли найти иного способа унять переполняющее их счастье и облегчение, кроме как залить в себя, по-видимому, весь запас самогона батькиной рецептуры. Жителей переполненной ароматом цветков черемухи уютной "улочки-в-три-дома" (как теперь из каждого утюга завывает какая-то певичка с пошлым именем и нерусской фамилией) тоже захлестнуло этой волной ликования. Сдвигайте столы, господа хорошие, тащите расписные скатерти, перезимовавшие разносолы, режьте поросят, разводите кострища - и, да начнется пир! И гармошку! Гармошку не забудьте! И, Христа ради, оставьте же что-нибудь виновнику торжества!
Что там послужило конкретной причиной возгорания - хрен его знает, но дом вспыхнул и исчез, как бикфордов шнур на петарде. Криков никто не слышал. Видимо, родители угорели, так и не оклемавшись от пьяной безмятежности. Хорошо еще, что пожарные из части подоспели вовремя и отсекли огонь от соседской сарайки. А то все бы погорели! А может, и вообще взлетели бы на воздух - вдруг газовый баллон?
И еще все говорили, хлопая его по плечу: "Очень жаль, Коль..." или что-то в этом роде. Даже предлагали кров и пищу на первое время, сколь угодно долгое, конечно, но
не навсегда.
Он ничего не ответил. Позволил сумке съехать с плеча и, как зачарованный, побрел вдоль по улице, где прошло его, так неожиданно оборвавшееся войной, детство... Для него война, судя по всему, приготовила самый лучший свой бонус: оставила в живых. Поздравляем, Колян, ты выиграл главный приз лотереи!
После похорон скудных останков родителей он поселился в пустующем доме егеря в чаще недалеко от поселка и пил. Пил. Пил. Пил и орал по ночам, видя родителей во снах и пьяном бреду.
Пил, пока однажды к нему не пришел отец Илия, недавно приехавший в поселок. Хороший мужик, здоровый! Встряхнул как следует, причем без всякой религиозной чепухи, будто знал, что этим его точно не проймешь. Разве что, сопроводил одну из увесистых затрещин фразой, навроде: "Одумайся, сын мой!" Подрядил Николая сначала на участие в работах по восстановлению местного храма, а потом и на совершенно не нужную ночную охрану кладбища.
Но это и в самом деле помогло! Колян быстро наловчил искалеченную руку держать что-то кроме стопки и члена. Хорошо управлялся со шпателем при старательном выведении узоров на окантовке высоких окон церкви. Даже увлекся иконописью. А за пару лет ночных бдений на кладбище поправил все кресты и оградки, и ухаживал за могилками. Жители села из благодарности вскладчину приобрели и подарили ему эту самую "шестерку", чему он был несказанно рад.
И все это время не брал в рот ни капли спиртного!
А зимой, под новый год, через... Пару лет? Три года? Он узнал, что великая держава, за честь которой он отдал два пальца руки, получил две контузии, изуродовал лицо и был обречен хромать на левую ногу до скончания веков, прекратила свое существование. Не все ветераны смогли пережить такой поворот достойно и, к сожалению, он был из их числа. Он посчитал, что его изгаженную жизнь, и тысячи загубленных жизней молодых ребят, не говоря уже о годах и войнах неумолимо уходящего века - все это можно как следует скомкать, вытереть задницу и выбросить на помойку!
Ярость? Обида? Чувство, что тебя предали? Нет названия тому ощущению. Тут уж никакие увещевания священника и всего прихода были не властны над задетым честолюбием...
В сочельник Николай закрылся в домике с двумя бутылками самогонки - так ли сложно достать ее в деревне? К первой звезде он уговорил их, сидя против зеркала в тельняшке и парадных брюках, чокаясь со своим отражением, блеванул и уснул.
А когда минут через пятнадцать он открыл глаза... Да, именно! Не проснулся, а открыл глаза. Он увидел сначала тьму своих расширенных зрачков окаймленных тонким ободом радужки, а потом глянул выше и сразу же протрезвел...
В отражении, прямо за его спиной стоял Серега... Мохин Серега... Мох! Так его звал весь взвод. До того, как его разбрызгало красной кашей из мяса, дерьма, крови, костей и хлопка по бесстрастному афганскому известняку, горячей стали и резине БТР-80, и по нему - Коляну Пименову, идущему сзади, шагах в десяти... С ним он еще в кушкинской учебке бегал, учился стрелять, качался, потел, курил, мечтал о доме и, конечно, о девочках...
Но вот Мох стоит прямо здесь... На синюшном полотне лица, над лиловой бездонной пропастью орбит, висят стеклянные глаза. Их укоризненный взгляд устремлен прямо на него!