Артель царьградских каменных мастеров трудилась без устали, но строительство шло долго – попробуй-ка в лесной да болотистой кривской земле найди потребное количество камня, да подвези его к Полоцку. А после смерти Брячиславлей строительство замедлилось (Всеславу того было не надобно, он просто не хотел раньше времени своего отношения к кресту выказывать), невзирая на то, что и достраивать оставалось – чуть. Потому и достроили собор недавно, всего лет пять тому, а освятили и вовсе только год спустя после окончания строительства. Службы в нём велись, да только Всеслав бывал на них редко. А теперь и вовсе решился отбросить скурату, показать истинное лицо. Глядишь, и будет высящаяся над городом каменная громада служить прибежищем воронья да диких голубей – пусть погоняет их пресвитер Анфимий.
А дальше постройки собора и не продвинулось дело у Мины и Анфимия – не спешили кривичи креститься. Даже и полочане, стольного города жители и то крещены были не все. А и кто крещён, так те, как и деды и прадеды, домовым да лешим требы кладут, а в церкви помолясь, домовым чурам плошку с молоком и краюху хлеба ставят.
Когда же вздумал епископ Мина князю попенять, Брячислав заявил прямо:
– Ты вот речёшь, что бог есть любовь – так и учи по любви! А нечего чужими мечами размахивать.
И дело веры Христовой в Полоцке остановилось.
На Полоцк спускался вечер.
Зажглись огни в разноцветных слюдяных окнах княжьего терема. Тускло светили лучины в затянутых бычьим пузырём волоковых окошках градских простолюдинов. Стучал колотушки ночных сторожей, шла по улицам в неверном рваном свете жагр, звякая доспехами, городовая стража.
Зажёгся свет в окнах терема епископа Мины и в избе пресвитера Анфимия, у самого собора, у княжьего подворья.
Епископ несколько времени стоял на крыльце, глядя на вечерний город, вздохнул, и ушёл в сени, медленно и бесшумно затворив за собой дверь. Задвинул засов, вернулся в жило, по-летнему душное, поморщился, рывком поднял оконную раму. Сквозняк качнул язычки пламени на лучинах и свечах, взмахнул занавесью.
Спать не хотелось.
Мина подошёл к полке, посветил свечой. Багровое пляшущее пламя отразилось в посеребрённых буквах на переплётах книг. Епископ вытянул пухлую книгу, сшитую из листов бересты. Молча сел за стол, открыл книгу, вздохнул – тщетное мечтание найти в книге ответ на то, на что ответ нужно искать в человеческих душах.
От княжьего терема в отверстое окно донеслись голоса – князь Всеслав пировал с дружиной.
Епископ несколько мгновений сидел, вслушиваясь, лицо его медленно омрачалось.
Князь – язычник!
Епископ давно питал в отношении князя стойкие подозрения в его язычестве.
Но Мина молчал.
Пока молчал.
Да и что теперь?
В Киев писать, митрополиту? Жаловаться на главу земли здешней, писать, что новый Юлиан Отступник созревает здесь?
Так был уж на Руси новый Юлиан Отступник. Святополк Ярополчич Окаянный.
Да и негоже священнику, Христову служителю доносами заниматься. Твоё упущение, тебе и исправлять.
Исправлять?
Тот Юлиан, настоящий, что в Риме был… он ведь покаялся после, понял, что неправ был…
Ты победил, Галилеянин!
– Господи! – прошептал священник страстно, падая перед иконами на колени. – Помоги мне, господи! Наставь на путь истинный! Моя это вина, не смог отворотить отрока от искушения бесовского!
Господь не отвечал.
Над Полоцком плыл вечер.
А наутро…
– И что же, княже, мыслишь, от веры христианской всю жизнь бегать?! – горько и яростно говорил епископ.
Князь вдруг встретил яростный, полный боли и страдания – и гнева, да! – взгляд пресвитера Анфимия – старший священник Святой Софии тоже счёл нужным присутствовать при разговоре Мины с князем.
– Всю жизнь мыслишь несмысленным да негласным резным деревяшкам поклоняться?! – взлетевший яростно голос епископа вынудил Всеслава вздрогнуть.
На челюсти князя вмиг взбухли желваки, взгляд священника чуть дрогнул, но не отступил – крепок духом епископ Мина!
– Больно вы скоры, христиане, веру чужую оскорблять, – тяжело сказал Всеслав Брячиславич, наливаясь багровой яростью.
– И тем не менее, ты им поклоняешься, княже, – холодно ответил епископ, чуть кривя в едва заметной усмешке уголок рта.
– Это вы, рабы божьи, своему богу поклоняетесь, – хмыкнул князь, обуздав гнев и надавливая голосом на слово «рабы». – А мы своих богов почитаем.
– Не богов, а деревяшки резные! – вновь бросил Мина высокомерно.
Епископ нарывался. Сузив глаза, Всеслав несколько мгновений разглядывал священника, внезапно поняв, чего тот добивается – вызвать гнев князя. Истинный гнев владыки, от которого, даже не высказанного вслух, порой лопаются слюдяные переплёты окон, гнётся серебряная посуда, сами собой выскакивают из ножен мечи. И погинуть за свою веру, стать новым мучеником.
И создать христианам повод для немедленной священной войны.
Ну-ну…
Зря стараешься, епископ. Зря стараешься, грек.
Повод для войны киевские Ярославичи и без тебя найдут.
А мученика я им не дам.
Однако же оскорбление богов прощать тоже нельзя.
– Не вижу, кир Мина, чем ваши раскрашенные доски лучше наших резных капей…
И проняло епископа.
