– Нет, – шумно вздохнул тысяцкий. – Ни Ираклий, ни Аргун, ни Айордан, ни Саул… ни один. И концы их вестимо против будут. Кабы старейшин уговорить, так и можно было бы ещё что-то попытаться…
И то верно. Ни разу за своё короткое княжение в Тьмуторокани не слышал Ростислав Владимирич про то, чтобы городские концы были недовольны своими старшими, а значит, и на вече, да ещё по такому важному поводу, станут на их сторону. И Будимир с Михалкой, да и сам Колояр в конце концов, тоже с вечем согласятся – чтобы не разорвать город и не выставить свои концы в вине перед Ярославичами. Градские доверили им старшинство, и они не могли обмануть доверия градских.
И тьмутороканским князем тебе, Ростислав Владимирич, не быть.
Задумавшись, князь не сразу обратил внимание на то, что тысяцкий говорит ему что-то ещё.
– Что? – переспросил, очнувшись.
– Я говорю, переждать тебе, княже, надо, – вкрадчиво посоветовал Колояр. – Из города уйти, в плавни укрыться. Святослав и Всеволод не вечно тут будут, уйдут в свои города, один Глеб останется. Тогда и воротишься. И все твои будем, не сомневайся.
– Так они ж потом воротятся, – возразил князь, начиная понимать.
– Тут дело иное, – мотнул головой тысяцкий. – Ты ж там, в плавнях, не просто так сидеть будешь. Набери в дружину побольше руси, кубанской да донской, тогда нас в городе сила бцудет и мы тех ясов, касогов да козар с булгарами и переборем. Да и у тех Ярославичей уже не тот задор будет, коль ты Глеба второй раз выгонишь.
Колояр договорил и поднялся. Поклонился князю:
– Прости за слово, княже, коли что.
Колояр воротился домой только к вечеру – от князя он поехал в свою вотчину рядом с городом. Уже несколько раз доносились вести, что холопы и закупы отлынивают от работы и лодьи сушат борта и днища на солнце, вместо того, чтобы мочить их водой в поисках рыбных косяков в море (в Тьмуторокани бояре не с пашен жили – попробуй-ка найди на сухом пыльном полуострове достаточно земли, чтобы с неё семью и дружину прокормить). Хотя и холопы, и закупы были только поводом – надо было Колояру обдумать то, что он сегодня князю наговорил, решить, прав ли он или нет, не вгорячах ли насоветовал невестимо чего. Да и иная причина была для того, чтоб за городом подольше пробыть. И едва он воротился домой, как она предстала перед ним во всей красе.
Дом Колояра был и похож, и не похож на обычные русские боярские терема. Дворовая ограда, подклет и дома прислуги и воев были каменными, сложенными по здешнему побыту и навычаю, словно у булгар, греков или ясов, а вот сам терем высился когда-то ярко-жёлтыми, а ныне уже посерелыми от солнца, ветра и сырости рублеными стенами и гонтовой кровлей – в своё время Колояр (тогда ещё не будучи тысяцким) выложил прорву серебра за то, чтобы с Руси ему сплавили по Дону из вятичей (ближе было взять негде!) достаточное количество сосновых брёвен. На насмешки тьмутороканской господы только отмалчивался или отшучивался, говоря, что захотелось пожить как киевскому или новогородскому боярину. И приглашённые из Чернигова мастера получили достаточную награду за то, что срубили ему терем как на Руси. Здесь, в Тьмуторокани, навыкли говорить о своём городе, как отдельном от Руси («там, на Руси, тут, в Тьмуторокани», «поехал в Русь», «из Руси воротился») – но скажи кто тьмутороканцу, что их город – не Русь, рыло на сторону своротили бы вмиг. Иное дело, что словен да руси, могущих сделать такое, было в городе маловато.
Алёна встретила его уже в сенях.
– Здравствуй, батюшка, – сказала она ничего хорошего не предвещающим голосом.
– И тебе добрый вечер, – обречённо ответил тысяцкий, ступая через порог в жило. Но удрать не вышло – Алёна ухватилась за дверную ручку и не дала затворить дверь.
– Бросил князя?! – спросил она зловеще.
Колояр вздохнул.
Алёну в Тьмуторокани втихомолку прозвали Жар-Птицей. Многие открыто говорили, что такой красивой девушки не видано нигде на Руси, и ни в империи вплоть до самого Царьграда – а народ в Тьмуторокани бывалый, в многих чужих краях бывавший, знают, что говорят. Не пораз уже сватались на Колояров двор, да только до прошлого года и он сам, и жена, и дочка сватовство отвергали – то союз казался невыгодным, то жених недостаточно хорош. А принуждать Алёну Колояр пока что не хотел – всего четырнадцать лет исполнилось девчонке, можно пару лет и погулять ещё. А в этом году, перед пятнадцатой осенью, тысяцкий понял, что напрасно они не соглашались. Но было поздно – дочка безнадёжно влюбилась. В князя, Ростислава Владимирича.
– Не молчи! – стегнул его голос дочери. – Бросил?!
– Так надо, – глупо пробормотал он, отводя глаза. Дура-девка, – выругался он про себя. – Напридумывала, небось, себе сорок бочек невестимо чего.
– Чего? – голос девушки опасно зазвенел. – Надо?!
