— Зиад-Илариос так же мягок, как спящий лев. Его сын гораздо больше похож на него, чем можно предположить, хотя мои глаза и разум подсказывают мне, что он не столь изнежен. Жизнь оставила шрамы на этом ребенке. Он получил свежие раны, но есть и старые, очень глубокие. Он будет сильным императором, если не сломается до того, как взойти на трон.
— Если бы ему суждено было сломаться, то это уже случилось бы. Ты знаешь, чего ему стоило доставить к нам Саревана?
— Я знаю, что это произошло не совсем по его воле, — сказал Мирейн.
— Ни он, ни другие даже не представляют себе, как мало зависело от его воли. На нем и на его отце лежит одно проклятие: они оба честны.
— Вряд ли можно назвать честным поступком то, что он принес в Эндрос Глаз Силы. — Он не знал, что делает.
— Неужели? Он скрыл его от нас. Он принес его Саревану, когда тот был страшно слаб, и чуть не погубил его.
— По незнанию, — настаивала Элиан. — Он ничего не знает о магии, но кое-что знает о доверии. Саревану он верит, хотя и неохотно. Эта вещь испугала его, и он принес ее единственному человеку, который, по его понятиям, знал, что с ней делать.
— Если я соглашусь с тобой, то примешь ли и ты мои доводы? Во всех его действиях крылся умысел. Может быть, и не его собственный. Но он нашел место черного жертвоприношения (заметь, асанианского черного жертвоприношения) у самых стен моего города и пронес в самое сердце моего дворца то, что там добыл.
— Ловушки внутри ловушек, — медленно произнесла Элиан. — Хитро закручено. Это слишком очевидно. Словно кто-то пытается, обдуманно и в открытую, настроить тебя против Золотой империи.
— Неужели для этого нужны такие сложности? Асаниан вооружается по всем фронтам. И это дело рук Гильдии Магов. — А разве Юлан тут ни при чем? Ведь это он вложил Глаз в руку мальчика.
— О, прошу тебя, — сказал Мирейн с оттенком нетерпения. — Ты и сама в состоянии найти этому разумное объяснение. Юлан почувствовал зло; к нашему сыну он испытывает удивительную привязанность. И он доверил Хирелу распорядиться насторожившим его предметом.
— Мне кажется, ты недооцениваешь Юлана. Если когда-то он и был простым животным, то теперь перестал им быть. Он сделал свой шаг в магию. — И чья в том вина?
— Во-первых, Вадина, который охотился на королеву диких кошек и принес сюда ее детеныша. Во-вторых, твоя и моя, потому что мы надолго потеряли из виду нашего собственного детеныша. В-третьих, самого Саревана, который нашел дорогу к клетке, при помощи магии сломал замок и дал клятву побратима дикому коту. Разве мы могли подумать, что в пять лет у него хватит сил для этого и что он отдаст свое сердце самому опасному из хищников мира?
— Что сделано, то сделано, — сказал Мирейн. — К тому же я не думаю, что это принесло вред. Зверь не единожды спасал мальчику жизнь. Он не может участвовать в заговоре. Но вот в том, что Асаниан объявил войну, сделав это в своем обычном утонченном и коварном стиле, — в этом я уверен. Они выбрали мишенью моего сына. И они заплатят. — Его голос зазвучал глуше. — Все они, до последнего человека, заплатят за это.
— А вдруг кто-то хотел добиться именно этого? Ведь любой знает, что единственная твоя слабость — принц Саревадин.
— Он мой сын. И он — единственное, что у меня есть. — Мирейн… — начала Элиан.
Он остановил ее поцелуем, который, судя по звуку, длился очень долго и закончился весьма неохотно. Когда Мирейн вновь заговорил, его голос был тихим и печальным.
— Я много чего совершил на своем веку, но жалею лишь о том, что дал тебе всего одного сына. — Мне вполне достаточно Саревадина. — Конечно. Но я мог бы подарить тебе и дочь. — Мне не надо больше того, что ты дал мне. — Ее голос прозвучал странно. Сареван, который слушал их как завороженный, не мог определить, в чем эта странность. Стоило ему заметить ее, как она тут же пропала. — Мне не нужно больше, чем я имею. Но я не хочу, чтобы ты уничтожил целую империю только ради его безопасности.
— А разве для этого может найтись более веская причина? — Для этого вообще не может быть причин! — закричала Элиан. — В том, что он страдает, виноват он сам, и ему об этом известно. Он не хочет мести. Он не хочет войны.
— Он получит и то и другое. — Чтобы прекратить это, он умрет. — Не умрет.
— Откуда ты знаешь? — Волна ее гнева докатилась до Саревана, заставила его слиться с собственной тенью и прижаться к холодной каменной стене. — Я носила его в своем теле и все еще чувствую его там. Весь он — сплошная открытая рана, и он сделает все что угодно, лишь бы положить конец этим мучениям.
— Ему ничего не придется делать, — снова сказал Мирейн, суровый как камень. — Я отомщу за него. Он будет править миром вместе со мной, а тем, кому вздумается пойти против нас, не жить.
— Послушай, человек! — Если бы Сареван не оцепенел от того, что услышал, он улыбнулся бы ее негодованию. — Для тебя существует что-нибудь кроме силы? Ты намереваешься уладить это дело мечом, ни во что не ставя желания сына, да еще ждешь от него благодарности.
