Ярослав отдавал себе отчет в том, что вскоре новгородцы, причем не только горожане, придут в себя. Тысяча погибших, сотни разграбленных и сожженных усадеб – все это неминуемо будет порождать гнев, ненависть по отношению к нему и его норманнам, а следовательно, и жажду мести. А понимая это, метался в своих помыслах, как загнанный во время ночной охоты зверь, который страшится уже не только охотников, но и самого рассвета.
Князь вполне допускал, что, возможно, уже сегодня или завтра ему придется держать ответ перед городским вече, и с ужасом открывал для себя, что не находит оправдания той немыслимой жестокости, с которой обрушился не на повергнутых во время войны чужеземцев, а на свой собственный народ.
А тут вот такая спасительная для него весть: Киев, а значит и вся Русь, в великой опасности! Орды степняков только и ждут ослабления стольного града, чтобы напасть на него, разорить и сжечь дотла.
Опасность, которая угрожает всей Руси, – вот что способно объединить сейчас новгородцев, вот что способно затмить горечь утраты, которую переживает в эти минуты город!
Он соберет вече, на котором предстанут гонцы из Киева, и объяснит новгородцам, что сейчас не время помнить обиды и нагнетать вражду, нужно собирать ополчение и идти спасать Киев.
– Они не позволили норманнам пройти за холмы, – густым басом своим вырвал князя из потока воспоминаний невесть откуда явившийся воевода Ян Смолятич. И улыбнулся.
– Кто не позволил? – машинально как-то спросил князь.
– Обры эти кавказские, – все с той же неприкаянной ухмылкой на лице поведал воевода.
О чем бы ни говорил Смолятич, он всегда улыбался какой-то странноватой, нервной улыбкой, которая редко согласовывалась как со смыслом произносимого, так и с настроением этого человека. И к этой странности выражения чувств князю еще только следовало привыкнуть.
– Важно было знать, что тмутараканцы все еще там, – задумчиво проговорил Ярослав, наблюдая за тем, как, рассыпавшись по склону долины, уходили от кавказцев варяги-разведчики и как три десятка кавказцев преследовали их, пытаясь не столько догнать и изрубить, сколько попросту отогнать от своего лагеря.
«А ведь похоже, что за этими холмами Мстислав выстраивает сейчас свои полки, – с угнетающей тоской подумал Ярослав, прослеживая ход развернувшейся кавказско-норманнской гонки. – Конечно, в разведку следовало посылать не варягов, а разъезд из отряда степняков, которые находятся у меня на службе. Кони варягов слишком тяжеловесны, да и сами воины грузны и неповоротливы, явно не для схватки с юркими кавказцами, прости, Господи, раба Твоего неразумного!»
– Готовь войско, воевода. Ближе к вечеру, как только спадет жара, тмутараканцы обязательно пойдут на нас.
– Чтобы до заката закончить битву, громы купальские, – поддержал его Смолятич.
– Заканчивать эту битву должны мы, воевода. И тризну на этом поле битвы тоже надлежит править нам, а не врагам нашим.
– Без тризн в таких делах не обходится, – вновь поразил Ян князя своей химерно-воинственной ухмылкой, – это нам ведомо.
– Побывай в полках, загляни к викингам. Напомни, что, возможно, придется принимать бой в наших лагерях, поэтому пусть расширят ров и укрепляют валы.
– Черниговцы могут не выдержать первыми, громы купальские, – басил воевода так, что воздух вокруг него дребезжал, словно в нем вибрировали сотни невидимых струн.
– Потому что ополченцы, которых по дворам крестьянским наловили-нахватали? – попытался предугадать его объяснение Ярослав.
– Не только поэтому. Говорят: «Если оба князя – Владимировичи, то почто кровь проливать будем, почто на погибель идти? Какой из князей победит, того и примем».
– Неужели и киевляне говорят то же самое? – оглянулся на него Ярослав.
– Те осторожнее, хитрее. Говорить – не говорят, но знать бы, что на самом деле думают?..
– Да, видно, то же самое и думают, во имя Христа и Перуна, – раздосадованно поморщился Ярослав.
Не хотелось ему этой битвы. Не порождало ожидание ее ни гнева, ни воинского азарта. Словно не на битву ему предстояло идти со своими войсками, а на собственную казнь. Если бы он мог, наверняка избежал бы этой сечи, но ведь не может же! Уже в который раз покаянно уверял себя и Господа, что не может, не в его это воле, не в его власти!
Впервые Гаральд увидел Сигрид Веселую, когда она спускалась по лестнице в зал, где ее ждали король Норвегии Олаф, а также Астризесс, Скьольд Улафсон и Гуннар Воитель. Сегодня перед балом вдова принимала их как знатных людей Норвегии. К тому же Астризесс тоже приходилась ей родственницей. Это была женщина лет тридцати – рослая, по-мужски широкоплечая, с гордо поднятой головой в завитках пышных рыжеватых волос. При дворе ее называли принцессой, хотя кое-кому этот титул ее представлялся сомнительным.
