Но Гор будто бы заупрямился и снова пошёл на вираж в сторону острова. На этот раз спустившись значительно ниже. Огибая один из кратеров, расположенный прямо на склоне, Гор едва ли не спикировал к самой кромке воды, что сливалась с тьмой прибрежных скал.
— Если я разобьюсь по твоей милости, ты тоже исчезнешь! — сварливо предупредил я Гора на всякий случай, но тот никак не отреагировал. Он будто затих, чуть повернув голову набок и вслушиваясь в спокойное море.
Такое поведение настораживало. И я очистил сознание от всяких мыслей, пытаясь прислушаться и понять, что ищет моя химера. Минуты три мы летели в блаженной тишине, когда я вдруг услышал эхо зова от Василисы, химеры бабушки.
Я не мог понять, что конкретно она пыталась мне передать. Какие-то странные образы, в которых не было ни бабушки, ни остальных химер, лишь обилие льда и копошащейся чёрной жижи. Более того, создавалось такое ощущение, будто Василиса в принципе не конкретно со мной делилась образами, а будто бы переживала некий страшный ночной кошмар. Вспышки сознания перемешивались с расплывчатыми, словно подсмотренными сквозь мутное стекло, дагерротипами: звёздное небо, раскинувшееся над головой, будто химера сидела в колодце с высокими краями, вспышки алого и синего цвета… балахоны… чёрные камни… и белоснежная коса, свесившаяся до самой земли с одного из камней.
Княгиня пришла в себя, купаясь в боли. Как воин, который воевал больше сотни лет, она знакома была с ней не понаслышке. До этого момента Елизавете Ольгердовне казалось, что сильнейшие из испытанных ею физических ощущений были связаны именно с благословением Светловых и с нахождением на литургии в храме Ордена Святой Длани. Сравниться с этой болью могла лишь боль душевная, когда она узнала о смерти сына и внучки. Но то, что она испытывала сейчас, ни в какое сравнение не шло с испытанным ею ранее.
Когда-то очень давно существовала древняя казнь. Называлась она Кровавый Орёл. Это была казнь, принятая ещё в Скандинавии у её предков. Там провинившегося укладывали на живот, вскрывали топором ему рёбра, отрубая их от позвоночника, раскрывали, а после вынимали лёгкие, укладывая их на рёбра. Считалось, что последние вдохи провинившегося заставляли рёбра трепетать, словно самые настоящие крылья орла.
Когда-то прадед сам рассказывал ей, что был свидетелем подобной казни, совершавшейся над магом. Даже находясь в блокирующих колодках, его организм всё равно боролся до конца, и рёбра действительно трепетали, словно крылья у птицы. По итогу маг погиб в дичайших муках. И финальным элементом казни считалась возможность или право жертвы наказать своего обидчика, если жертва имелась, и это не было преступлением чести. В таком случае жертва вырывала сердце из груди казнённого.
Однако же у архимагов считалось, что где-то там в районе солнечного сплетения имелось энергетическое средоточие магии. И с возрастом оно сперва росло, а после начинало костенеть, превращаясь в некую реальную субстанцию, в некий орган или отросток внутри человека на физическом уровне, а не на энергетическом. Сама княгиня видела аналог закостеневшего средоточия у горга, когда он спасал её правнука. Только если у магов средоточие предположительно находилось где-то недалеко от сердца, в районе солнечного сплетения, то у горга подобный камень находился под нижним нёбом глотки.
И вот сейчас, вспоминая всё то, что когда-то рассказывал ей прадед, княгиня чувствовала, как из неё пытаются изъять то самое средоточие. Ощущения при этом нельзя было передать никакими словами. Из неё выкачивали силу, не оставляя даже шанса на сопротивление. И ведь у неё даже не была вскрыта грудная клетка! Более того, на ней были те самые магические блокираторы. Но для надёжности руки и ноги были прикованы к камню, весьма напоминающему жертвенник, исписанный неизвестными рунами. Он сиял светом. На цвет сияния никак нельзя было определить.
Судя по всему, она ещё находилась на подготовительном этапе вскрытия, в отличие от двух других жертв. Слегка повернув голову и сцепив зубы от боли едва ли не до состояния их крошева, княгиня Угарова заметила два других тела на соседних камнях. Сложно было не узнать Волошина и Морозова. Те уже скорее напоминали иссушенные мумии самих себя, но всё ещё были живы.
Но жутким было даже не это. Посреди природной трансплантационной лаборатории перемещалось существо. У него не было рук или ног — всего лишь парящий балахон, не то с туманом, не то с дымом внутри. И сейчас этот балахон о чём-то спорил с японской архимагичкой льда Юкионной.
— Я говорил тебе соблюдать полную магическую стерильность, женщина! А это означало не использовать магию! Нигде! Никак! Ни под каким предлогом! Не забывай, чьими стараниями ты усилилась! — вещал балахон, сурово наступая на Юкионну.
Дерзкая же магичка невольно сделала шаг назад, однако же взгляд не опустила.
— Я всего лишь единожды призвала силу. Единожды! Это никак не могло повлиять.
