— Почти угадала, — она просияла и ткнула в очередную фреску пальцем. — Смотри, тот мужчина, что лежал у ног волка, теперь стоит рядом с ним, что же может значить Анх на его груди? Анх, который носит Инпу, как ключи от жизни и смерти? Может, то, что этот мужчина стал подобен богам? — девушка умолкла, сражённая догадкой.
— Что ты хочешь сказать? — Кэт недоумевала, стараясь собрать увиденное воедино у себя в голове для реальных выводов.
— Я хочу сказать, что мы ищем тело, — ошарашенно выдавила из себя Линда.
— Что?! — удивлённо переспросила Кэт.
— Браво, Линда, — из-за колонн, словно паук, так же тихо и неотвратимо, появился барон.
Обе учёные вздрогнули и со страхом воззрились на главу экспедиции.
— Нам неизвестно, где находится то, что мы ищем, — переборов некоторую оторопь, бодро произнесла девушка.
— Найти его — теперь вопрос времени, — резюмировал мужчина, подходя ближе к ним. — Что это может быть? — спросил он у девушки.
— Предположительно… тело, — Линда повернулась и показала на символ, словно татуировку, впечатавшуюся в его грудь.
— Тело? — теперь пришла очередь удивляться барону. — Как символ, как сосуд?..
— Ты не понял, Фредерик, тело как тело, скорее всего, мумия, — предположила исследовательница.
По его лицу было понятно, что искал он нечто другое. Но барон был открыт всему новому, в том числе и тому, что отличалось от его настроя, и не осмеял Линду, а значит, и в дальнейшем будет настроен на то, чтобы прислушиваться к ней.
— А где именно? — мужчина подошёл ближе к барельефам, его руки привычно покоились в карманах брюк, внешне он выглядел спокойным, но Линда заметила, как его взгляд загорелся, когда он подошёл к рубежу исполнения своей миссии или задания комитета.
От страха или жажды открытия? Или для него свои и цели комитета неразделимы? Может ли он быть одновременно и в системе, и вне её?
— Нам только предстоит выяснить, — затем она, уставившись на последний рисунок, задумчиво протянула. — Наверное, где-то здесь… — и осмотрелась по сторонам, ища выщерблинку, скол, неровность, которые бы смогли пролить свет на очередную тайну.
— Почему так думаешь? — с интересом спросил барон.
— Это нечто необычное, судя по рисункам, которые к тому же делались наспех, художник явно опасался чьего-то гнева, а также судя по главному факту, что во всей истории не было ещё более сокровенной тайны, разгадка которой пусть пока лишь призрачно маячит перед нами, — произнеся предположения, Линда повернулась к Фредерику и попросила. — Инженерам нужно осмотреться здесь и дать нам заключение по помещению, есть ли скрытые полости в стенах, полу…
— Не проблема, — ответил Рико. — Ради находки я взрою пустыню! — радостно проговорил тот.
Линда без энтузиазма утвердительно кивнула. Её переполняли смешанные чувства. С одной стороны, исследование последних лет её жизни завершится, и открытие, если и не такое чудесное, как на то надеется барон фон Бинц, но всё же случится, то можно писать диссертации до конца своих дней, изучая этот прекрасный храм, единственный в своём роде. С другой стороны, произойдёт совсем иное, если она найдёт то, что действительно жаждет найти. Она и барон. Чудесное избавление от болезней. То, что обещано древними манускриптами, которые девушка так скрупулёзно, по разрозненным частицам собирала долгие годы. Это всё привело её к тому, что сейчас и здесь она пребывала в храме, где и не думала появиться, возможно, в шаге от чего-то грандиозного. Но только какое знание могло им дать тело человека?
Ещё немного оглядевшись, троица вышла из храма, выключая светильники, оставляя храм в кромешной тьме, в той, в которой и рисовались фрески на стенах, ведь единственным источником света художнику могла служить только лучина.
Храм Анубиса. Несколькими тысячелетиями ранее. Перед входом в вечность.
Камазу растерянно смотрел на закрытые двери своих же покоев, в которых поселился фараон, и не мог понять, почему его не пускают к Светлейшему. Догадка несколько дней до этого удручала его, но он старался гнать мрачные мысли прочь из своей головы. Ограничение общения со жрецом, стягивание военной мощи к храму, нежелание фараона слушать ближайших соратников, которые сразу же переметнулись на сторону сына Ра, всячески потакая тому в крамольных рассуждениях. Как и предполагал Камазу, тот не справился с тяжким бременем, возложенным на того Самхет. Влекомый своими желаниями и поддерживаемый в невоздержанности слугами, фараон, выздоровев, захотел стать… бессмертным.
— Ты понимаешь, что ты делаешь, Акил? — Камазу уже не сдерживался ни в проявлении гнева, ни в том, что давным-давно наплевал на условности, опутывающие правящий мир Египта. — Он должен был сдержать слово, данное… — жрец запнулся, глядя в самодовольное лицо прислужника фараона.
— Его Свет, Сын Ра, никому ничего не должен, — невозмутимо и одновременно угрожающе промолвил тот.
Камазу покраснел от гнева, лысина покрылась по́том.
