На стене висят инструменты. Беру тонкую пилку. Руки дрожат так, что не получается снять ее с гвоздя. Шепотом ругаю себя, решительно хватаю пилку. Слишком сильно от злости на себя — на левой ладони порез. Неглубокий, но неприятно. Выступила кровь. Это подстегивает, раззадоривает. Руки больше не трясутся, подбадриваю себя ругательствами, подхожу к белой колеснице. Там надпил, здесь. Места неприметные, к тому же в них усиления. Но я, главный мастер и конюший, знаю, как сильное место превратить в слабое.
У дверей шаги — вернулся Татий. Едва успеваю повесить на место пилку, но стою рядом с ней, а она покачивается. Спрашиваю нарочито грозно, строго, выполнил ли Татий поручение. Он отвечает вежливо, почтительно. Это он молодец. Но взгляд то и дело скользит на пилку, в глазах недоумение. Вот и нашелся будущий виновный. Он парень молодой, сложностей с ним еще не было, выговоров тоже. Но это дело поправимое. Первый выговор будет прямо сейчас. Покричав на Татия, обругав его за нетщательную работу, выхожу во двор, громко хлопнув дверью. С удовольствием вижу, что мои крики слышали по крайней мере четверо. Когда все произойдет, о нерасторопном Татие и моем недовольстве вспомнят многие.
Подставить Татия не получилось. В его халатность не поверили. В злой умысел — тем более. Если бы не проклятый Мирс, к словам Татия и не прислушались бы. Но внимательный бес заподозрил меня, начал проверять. Сердце захлестывает ужас, животный страх за жизнь. Пришли стражники. Я знаю, что буду упорствовать. Знаю, что мое признание им не получить. Но знаю и то, что скоро окажусь перед белым кристаллом в Храме. И от этого в жилах стынет кровь, замирает сердце, и я тону в безысходности…
Стряхнуть чувства убийцы удается не сразу, но ритуал хотя бы позволяет мне вынырнуть из его воспоминаний. Ни жалости, ни сочувствия, ни радости от того, что преступнику не удалось погубить еще и молодого парня, а справедливость победила. Только непонятная, тянущая из меня силы, саднящая в костях жажда. Непреодолимое желание забрать, поглотить, впитать то прекрасное, что есть даже у этого человека.
Его душа должна принадлежать мне.
Это единственное, чего я хочу. Единственное, чего жажду. Единственное, что мне нужно знать.
Сияют многочисленные ритуальные камни, светятся перья, кажется, что вся рука — золотая птица. Ее глаза горят грозно и уверенно. Моя рука тверда. Ни дрожи, ни страха, ни сомнения. Тонкий клюв нацелен в грудь преступника. Я чувствую биение его сердца. Оно заходится стуком, будто радуется приближению моей птицы. Она станет его искуплением, принесет покой.
Рубаха на груди распахнута. Мужчина сам держит полы открытыми. На коже свежие рубцы и кровоподтеки, короткие волосы опалены. Тонкий клюв касается груди там, где биение сердца ощущается сильней всего.
Почти незаметный укол. Преступник вздрагивает всем телом, дышит прерывисто, едва не постанывая от удовольствия. Птица насыщается, нечто удивительное, нечто, что я никогда не смогу описать, через нее наполняет меня.
Блаженство.
Меня затапливает светом. Преступник падает у моих ног, но это нисколько меня не трогает. Он больше не существует. Свет, который я вобрала, становится невыносимо ярким, причиняет боль. Вначале чувствую лишь покалывание в пальцах, потом ломоту в суставах, и я понимаю, что должна избавиться от света.
Абира, моя освободительница, стоит у самого кристалла. Ее бабочки зовут меня, трепещут маняще. Моя птица касается самой крупной и отдает пресыщающий меня свет. Абира положила одну ладонь на кристалл, чтобы отдавать ему душу. Я откуда-то знаю, что будь дар Передающей сильней, она вначале вобрала бы в себя весь свет. Как я. Но эту мысль быстро сметает радость. Радость избавления от чужой души. Восторг от того, что все идет правильно, что нет ошибки, а воля Маар исполняется.
Кристалл искрит разноцветными всполохами. Сосредоточенная в нем сила бьется ровно, как большое сердце. Как и во время первого ритуала, на нем появляются места для ладоней. Мы с сестрами кладем левые руки на молочную поверхность и доводим ритуал до конца. Запечатываем душу преступника в белом кристалле. Как в тюрьме. Пока великая Маар не спустится с небес и не позволит заключенным в кристалле душам прожить вторую жизнь…
Кристалл медленно потускнел, погасли ритуальные камни в браслетах, померкло золото. Я словно очнулась, будто видела одновременно неприятный и прекрасный сон. Вдруг почувствовала на себе взгляды множества людей, ощутила их благоговение, преклонение перед богиней, ее судом, ее жрицами.
Двое воинов со знаком Храма на доспехах потащили в другую комнату бьющегося в судорогах убийцу. Прислужницы поднесли шкатулки. Только когда перья ворохом осыпались с моей руки, почувствовала облегчение.