Яд подействовал. Мальчик быстро умер, а женщине помочь пришлось. Жаль, что неверно рассчитал зелье. Стыдно прям. С моим-то опытом и так ошибиться. Хорошо, догадался хоть средство до последнего часа не выливать. Просто начерпал еще, заставил выпить. К утру и ее не стало.
Пока решали, пускать имперских стражей не пускать, я все следы убрал. Котлы вымыл, порядок навел. Осталось самое простое: огорчение изображать. С этим я уж как-нибудь да справлюсь.
Имперских стражей не зря боятся. Серьезные люди. У них и лекарь свой есть, оказывается. И не выскочка начинающий, а опытный, вдумчивый, прилипчивый, как репей. Мои ответы ему не понравились. Это я потом понял, когда за меня стражи взялись. Допросы каждый день, все травы мои переворошили. Да что там травы, всю жизнь мою с ног на голову поставили!
Говорят о ритуале… Этот дикий обычай… Великий Альмих! Прошу, не допусти! Надоумь господина Далибора, пусть откупит меня. Пусть чем угодно откупит! Нельзя, чтоб душа моя в кристалл попала! Нельзя!
Меня наполняет знакомая жажда. Желание обладать душой убийцы, наказать его за преступление. Хочу насытить золотую птицу, себя. Хочу напоить кристалл, отдать ему то, что его по праву. Я поднимаю руку, тянусь к обнаженной груди лекаря.
Но птица не касается клювом кожи.
В этот раз моя жажда не столь сильна, как обычно. Сомнение, холодное и отрезвляющее, останавливает меня. Впервые за два года чувствую, что птица не только управляет мной, но и прислушивается ко мне.
Он виноват, это я вижу четко. Он не раскаивается в содеянном. Это я тоже чувствую. Он вообще относится к убийствам, как к чему-то… незначимому, не вызывающему отклика в душе. Две смерти никак не трогают его. И это я тоже отчетливо вижу. Единственное, чего я не знаю, единственное, чего не ощущаю, так это причину. Того, что толкнуло его, что заставило пойти на убийство.
Я всматриваюсь, пытаюсь понять. Мужчина, преклонивший колени, распахнувший рубашку, смотрит на меня с надеждой. Она странно созвучна моей, и я пытаюсь найти ей оправдание.
Мое сердце бьется болезненно и гулко — я отдаю силу. Отдаю золотой птице, яркому сиянию ритуальных камней, тонкой паутине света. Она вырывается из клюва птицы, оплетает безмолвного и неподвижно стоящего передо мной человека. Я не могу решить сейчас, но и отпустить его не могу. Он изменится, а это нельзя позволить.
Золотые нити вокруг него становятся толще, оплетают коконом. Но я слабею, чувствую, как дрожат колени, а работа далека от завершения. Моей птице на помощь приходят ясноглазые змеи. Вздохнув с облегчением, я делю судьбу заклинания с ними и легкими бабочками, поспешившими ко мне.
Сарех сидит передо мной, скрестив руки на груди, уронив на нее голову. Он — золоченая статуя и останется ею семь дней. Недели мне должно хватить, чтобы принять решение.
Золотое сияние меркнет, ритуальные камни становятся тусклыми. Я словно вынырнула из тяжелого сна. Пол под ногами ходит ходуном, меня мутит от слабости, отвратительно дрожат руки. Абира лежит слева от меня без сознания, браслет на ее руке кажется бездарной подделкой. Бледный и темный. Гарима справа едва стоит на ногах, из носа течет кровь, но у Доверенной нет сил ее стирать. Она поражена, но не напугана.
— Что это было, сестра? — едва различимо спрашивает она.
Я не могу ответить. Отворачиваюсь, долго гляжу на свою птицу, все еще указывающую клювом на преступника. Она кажется довольной. Посмотрев поверх золотой головы сареха, встречаюсь взглядом с Императором. Он потрясен, растерян. Смешению его чувств трудно найти достаточно емкие слова.
Я не смотрю на других, их мысли и без того захлестывают меня. Люди так же ошеломлены случившимся, но все молчат.
Поманив рукой прислужницу, я велела ей подать шкатулки для браслетов. Потускневшая птица казалась невероятно тяжелой для такого изящного украшения, и я рассталась с ней с облегчением. Гарима в изнеможении села на пол рядом с кристаллом. Бледная Доверенная выглядела скверно, мне все казалось, она с минуты на минуту потеряет сознание. Но ей хватило сил снять ритуальный браслет и даже приказать одному из воинов отнести Абиру в спальню.
Эти слова сломили лед оцепенения. Присутствовавшие в Храме люди словно ожили, стали шушукаться, зашевелились. Император сам подошел к нам, тихо спросил, не нужно ли прислать лекаря. Я поблагодарила Повелителя за заботу и приняла предложение. О позолоченной статуе, которой стал преступник, Император вопроса не задал. Как и об исходе ритуала. А еще я отчетливо слышала, что Правитель запретил послам обременять жриц расспросами. Он с уверенностью, которой мне тогда так недоставало, сказал чужеземцам, что в ближайшее время все разъяснится, а они получат все необходимые ответы.