Должно быть, с того разговора легла между ними чёрная тень недоверия и некоторой неприязни. Виду ни тот ни другой не подавали. Но тень лежала…
Фёдор, однако, на следующее утро вскочил раненько, умылся и, схватив со стола «наряд», метнулся в Угодский Завод. Нужные материалы на пилораме оказались в наличии. К обеду Фёдор бодро доложил:
– Мужики, Егор, тебя видеть желают. На пилораме. Бабы конторские тоже интересовались. Говорят, на командира посмотреть… На ремни его да на орден.
Жуков усмехнулся и спросил:
– Когда оплачивать за сруб и за доски?
– Доски лежат в штабелях. Сухие, гожие. А сруб будет готов через неделю. Задаток надобно внести. А как задаток в кассу будет внесён, так они по тем размерам, которые ты начертил, рубить начнут прямо с сегодняшнего вечера.
Плотники в Угодке всегда были хорошие. Плотники из плотников. Рубили в две смены, по двенадцать часов. Ночью – под фонарём. Сидели по всем четырём углам и самозабвенно тюкали белыми, будто посеребрёнными от усталости топорами.
– Егор Константиныч, – окликнул его пожилой бригадир, налаживая головешкой льняную шнурку, чтобы отбить черту на бревне, – а правду бают, что ты полком командуешь?
– Правду, – сдержанно ответил Жуков.
– Ремни-то, вижу, кавалерийские, – продолжал допытываться плотник.
– Точно так. Полк мой кавалерийский.
Бригадир ловко вогнал в торец свой серебряный топор, привычным движением перевернул бревно, прихватил скобой, чтобы не вертелось, и погнал канавку по только что отбитой черте. Щепа шла ровная, длинная, как из-под фуганка. И неожиданно спросил, как бы между прочим:
– Ну и как, земляк, порядок в кавалерийском полку?
Жуков засмеялся:
– Да уж не хуже вашего!
– Это добре, – не отрываясь от своей работы, сказал плотник. – У меня в артели порядок. И это – главное. Вон, смотри, каждый своё дело знает. А ежли который вильнёт, тут от дяди Макара – головешкой по лбу. В самый раз. Правда, Валёк? – И дядя Макар кивнул на головешку, которой он только что подживлял шну́рку, а потом весело подмигнул молодому плотнику, сидевшему на ближнем углу.
Дом поставили обыдёнкой, то есть одним днём. Издавна на калужской земле существовал такой обычай – «по́мочи», – когда на заранее подготовленное место, на валуны или на фундамент сруб накидывали за один день, наводили стропила и налаживали жердевую обрешётку. Оставалось только покрыть дранкой или соломой, вставить дверные и оконные присады, вывести подмостники да настелить полы. Это делали на второй день. Так что через три-четыре дня в новый дом можно было уже пускать кошку…
Фёдор Фокин собрал мужиков не только из Стрелковки, но и из Огуби и Величкова. Уговаривать не пришлось. В округе уже знали: приехал из Минска командир кавалерийского полка Егор Жуков, заказал в Угодке сруб и на днях будет ставить. Пришли и Егоровы друзья-товарищи, с кем уходил на Германскую, а потом на Гражданскую.
Жуков щедро угощал земляков. Хватался за топор сам. Любую деревенскую работу он знал и выполнял её умело и весело. Нашлись в деревне и столяры, связали рамы и двери. В кузнице выковали нужные, по размеру, петли, ручки и запоры. Прорезали потолок и кровлю, вывели печную трубу. Всё умели делать в его Стрелковке. Когда закурился печной дымок и печник начал складывать в штабелёк под навес остатки кирпича, Жуков обошёл вокруг нового дома и душа его успокоилась.
В эти дни раза два сходил на «пятачок», постоял с друзьями в сторонке. Поредела их стрелковская ватага. А когда-то ходили драться в соседние деревни целым взводом! Кто на Германской пропал, кто с Гражданской не вернулся, кто служить остался. Подруги, перед которыми когда-то, дерзко вызывая на круг, лихо отплясывал на этом «пятачке», вышли замуж и уже растили детей. Поинтересовался, как поживает Нюра. Сказали, мол, хорошо, муж смирный и добрый, Нюру не обижает. Родила двоих детей, мальчика и девочку. Посмотрел на неё издали. Вздохнулось. Не отболело. Вспомнил её, юную, тонкую, гибкую, сияющую, как только что зародившийся ячменный колосок, и приказал себе: больше об этом не думать…
Когда гармонист заиграл «русского», друзья посмотрели на Жукова:
– Ну, Егор, это под твою стать.
– Давай, давай, покажи, какой ты командир полка! Сверкни орденом!
Что ж, вышел на круг, чиркнул по утоптанной земле носком ярко начищенного краскомовского сапога, притопнул каблуком. И – пошёл, пошёл вдоль девичьей шеренги. В круг к нему выскочили сразу две, лёгкие, как бабочки, бойкие, задорные. Отплясал как надо, вполне себе молодецки. Расцеловал в румяные щёки юных своих землячек в благодарность за танец, за то, что нисколько не уступили ему, слывшему когда-то лучшим танцором в округе, и пошёл домой.
Унесла Протва свои прежние воды в Оку, растворила в чужом пространстве, и прежнего уже не вернуть…
Дом Жуковых простоит до 1936 года. В тот год в Стрелковке случится большой пожар, выгорит половина деревни. Но об этом чуть позже.
