– Да, чего же замечательного? Я вот подумал. Если все книги, которые я прочитал перечислить, то, наверное, на руках пальцев хватит для этого. И половина из них – школьные. Из программы школьной, то есть. Какой же я серый, наверное, в ваших глазах, Федор Леонидович?
– Не серый, а молодой. И потом, у вас еще все впереди. Долгая жизнь. И прочесть еще успеете не меньше моего. Вы, думаете, я в детстве и юности книгочеем записным был? Вот уж нет. Лодырем был изрядным. Мечтал футболистом стать или полярником. А меня заставляли книги читать. Ох, как я сопротивлялся. Деда своего изводил, ну и отца тоже. Дед-профессор, отец-доцент, а сын – оболтус. И вот, что я им доказать хотел? Умнейшим, интеллигентнейшим людям? Может быть, драть ремнем нужно лодырей, как вы думаете, Михаил Петрович? Ввести в школах розги, как в старину? Шучу, конечно. Розгами уже поздно махать. Времена изменились.
– У меня отец, чуть что, за ремень хватался. Ему главное было, чтобы никто ему в глаза не тыкал, мной – разгильдяем,– Мишка взял в руку фарфоровую чашку с чаем и, отхлебнув из неё, продолжил:
– И я быстренько это просек. Важно не какой ты на самом деле, а каким людям хочется, чтобы ты был. Нужно не быть, а выглядеть. Вот я и выглядел. В школе тройбаны учителя ставили, чтобы процент успеваемости нормально выглядел, ну и двойки тоже иногда ставили. Так я, чтобы скандалов домашних избежать, из-за этих двоек /ремня отцовского/ дневник парадный завел для отца с пятерками. В нем он с удовольствием расписывался. А я, чтобы учителя не привязывались, натренировался его закорючку ставить в рабочий – «грязный» дневник. Ну, само собой и за учителей научился автографы ставить. Прямо талант, от страха видать, появился.
– Долго ли продержаться удалось?– заинтересовался Академик.
– Года два. В пятом классе мне эта идея в голову пришла, а в седьмом попался. Скандал бы-ы-ыл.
– Долго. Два года это срок. Я через полгода влип,– Академик рассыпался старческим смешком: – Ох-хе-хе. И смех, и грех. У нас, правда, дневников не было, а была тетрадь прилежания. Вот в нее и записывала классная дама свои критические замечания. И прочие педагоги не стеснялись. Так я, чтобы деда с отцом от чтения сих кляуз избавить, тоже завел тетрадь «парадную». Через полгода был уличен, и гонениям подвергнут всяческим, со всех сторон. Так что, молодой человек, все новое – хорошо забытое старое. Но два года – это, я вам скажу, впечатляет. Снимаю шляпу.
– Да что вы, Федор Леонидович. Какое там впечатляет? Отец мне так всыпал ремнем своим офицерским, что до сих пор, как вспомню, так чешется.
– И что потом? Учиться стали прилежнее?
– Какой там прилежнее. Досидел на тройках до аттестата. Учителя двойки почти ставить перестали, а отец перестал лупить за двойки, изредка проскакивающие. А я понял из всей этой истории, что бьют не за то, что жульничаешь – а за то, что попадаешься.
– Ну да, есть такая поговорка в русском языке, только про вора. Бьют его, дескать, не за то, что украл, а за то, что попался. За непрофессионализм. За низкую квалификацию. И вы, сделав столь замечательный вывод, решили повышать квалификацию жульническую?
– Да. Что лучше всего в жизни получается, то и принялся улучшать. Шлифовать, как говорится.
– И как? Больших ли успехов на сем поприще достигли?– Академик лукаво улыбнулся.
– Да как вам сказать? Вот, живу этим. «Развожу лохов на бабки», как у нас говорят.
– Читал я вашу рекламную словоблудень. Броско составлена. А народ во все времена был падок на такое. Не жаль простаков? Лохов, как вы их называете?
– Нет, Федор Леонидович, не жаль. Ко мне ведь трудяги обездоленные и нищие не приходят. Все больше вот такие, вроде вашего соседа, норовят заглянуть. И я им даю то, что просят. У меня ведь все солидно поставлено.
– Хорошо. А вот там есть такие посулы, как «скрежет зубовный». Тоже выполняете? Это ведь душегубством попахивает.
