— Хорошо сказано, — ответил Кламонтов. — Вот и ответ: кто мы для них, старших, с нашим пониманием коммунизма? Соратники в общей борьбе — или только раздражаем тем, что сами не бедствуем и не голодаем, как они когда-то? А они готовы оправдать что угодно: репрессии, расстрелы своих на той же войне, всевозможные нарушения на работе сейчас, в мирное время? Нo зато уж дома, в семейном кругу — взахлёб делятся страшными тайнами? Как слуги какого-то феодала, которому всё позволено — а о нём можно лишь втихомолку шептаться? Но тогда — им ли и рассуждать, какое мы поколение: хорошее или плохое?
— Точно, — явно против воли, шёпотом вырвалось у Саттара.
— И только потом уже «прозревают» насчёт очередного «вождя»: как же так, молились, а он не свят? И уже он им виноват во всём, а на роль святого — ищут нового… И им же постоянно кажется, что кто-то хочет задеть… оскорбить их прошлое: то, как они воевали, голодали, сидели, сажали, доносили, расстреливали! Всё это должно быть для молодёжи святым и неприкосновенным, без права сомневаться? И — явная подлость, несправедливость, преступление; и — то, как учили их самих… что им однажды вдолбили… Формально-то — и патриоты, и материалисты, но как дойдёт до спорных вопросов… Сомневаешься в чём-то насчёт биополя — и уже почти классовый враг! А попробуй сослаться на научные данные… в том, что тебя надо освобождать от физкультуры, или — почему ты не одинаково хорошо учишься по всем предметам! Что есть разные люди, с преобладанием левого и правого полушария мозга, и потому разных типов мышления — им наплевать; что сами когда-то хватали двойки — тоже… Всё равно: там, где они позволяли быть слабыми учениками, ты должен выложиться сполна — и всё им кажется, что тебе ещё недостаточно трудно! И пусть на уроках просто отключаешься от усталости, или твою внешность уродует короткая причёска, или тебе душно в школьной форме — так и ту твою проблему выносят на классный час, поминая там всуе и Курскую дугу, и Днепрогэс, и Магнитку! Хотя при чём это здесь? Просто — чтобы подавить ученика мощью… величием истории… показать, что он оскорбляет святое?..
(«И это там было бы — со мной?»— понял Кламонтов (здесь).
«А со мной — что? — переспросил Мерционов. — Где же там я? Ладно, давай смотреть…»)
— …И это они такие в мирное время! А представь… действительно на войне? — продолжал Кламонтов (там). — Когда солдат может и побежать не туда, потому что его оглушило взрывом; и разведчик в тылу не имеет права лишний раз рисковать собой — так как не только собой и рискует; и на допросе его могут накачать наркотиками, чтобы подавить волю… И тут они с этой своей наивно-крикливой, исступлённо-малограмотной «моралью» — готовые видеть предателя в каждом, кто просто ошибся, или не всё в его силах!.. Да, теоретически на допросе надо молчать, чтобы никого не выдать — но как это сделать практически, когда сознание неясно, и воля подавлена? И ты не знаешь, где ты — и не чувствуешь, то ли ты говоришь, что имеешь право сказать, или нет? А нас будто и пытаются воспитывать те, кто знают войну, и вообще жизнь — только в теории: как это должно быть согласно каким-то идеалам! А тут, смотри, на практике: и c ирaнcкими коммунистами в тюрьме происходит что-то странное, явно не без применения психотропных препаратов; и всё мировое сообщество бессильно помочь Гренаде…
(И тоже правда! Иранские коммунисты! Было что-то с ними!)
…— А военрук в школе так прямо и говорит, что «в будущей войне будут широко применяться космические корабли»… Да, представьте, я помню! — спохватился Саттар. — И как ещё кто-то из учителей распространялся о тех же иранских коммунистах как о предателях…
— Ну, я же говорю: патриоты-теоретики! Не знают реальной жизни — но знают, как «надо», как «должно быть»… Так ты помнишь?! — лишь тут спохватился и Кламонтов.
— Только это, — с испугом ответил Саттар. — И то обрывками… Но видите: всё сомневался в своих убеждениях! В том, что помню вообще — о стране, о мире…
— Но ты же откуда-то всё это знаешь? — наконец спросил и Вин Барг.
