— Нет, почему же? Это не тайна, я могу объяснить… Вот он, — указал Ромбов кого-то на фотографии, — покончил с собой в таком же учреждении, как это. И мне позволено рассказать вам его предполагаемую историю. Это может помочь раскрыть даже не одно дело о розыске пропавших без вести…
…— А этот? — спросил поражённый Саттар (опять после перерыва в записи), глядя на ту же фотографию. — Его… судить не за что?
— Разумеется, не за что… А просто ошибки — кто не делает? Тем более, в таком окружении…
— То есть… то, что он написал… никакая не пропаганда, не измена Родине?
— Нет, конечно. Странно даже звучит сам вопрос…
(«Наша ветвь!»— подумал (здесь) Кламонтов.)
…— И… он может продолжать это? И никто его за это преследовать не будет?
— Преследовать — нет, а продолжать — сложнее. Теперь эти тетради — вещественные доказательства, материалы дела о розыске. Но и то — можно попытаться что-то придумать, будь в наличии он сам. А так… Но главное: что передать его семье? Что вы можете им сказать? А то я уже договорился, и сейчас будет дана междугородная связь…
— Ферхатов, к телефону! — раздался из-за приоткрывшейся двери в торце здания женский голос…
…— Да, я вас понимаю, — заговорил Саттар в трубку (уже в каком-то помещении. Подробности интерьера странным образом не удавалось рассмотреть: то это был кабинет с массивным письменным столом чёрного дерева и таким же стенным шкафом, то — тут же оказывались белые металлические полки со шприцами и флаконами…). — Вы ищете своего… родственника. И вам очень хочется, чтобы я был опознан как он. Но я — это я. И что где-то услышал о его смерти — то и передаю вам. К сожалению, больше ничем помочь не могу…
(«Так… всё же не он? — вырвалось у Мерционова. — Или…»
«Нет, подожди, — прошептал Вин Барг. — Ещё вариант…»)
…— Да, это я, — снова заговорил Саттар в трубку (в той же «меняющейся» комнате). — А ты сама подумай, почему я тебя не опознал! Я же тебе верил, как никому больше…
(Он! Всё-таки он!)
— …И зачем я должен был жить в таком страхе, и так себе всё представлять?.. Сама тоже верила?.. И оказалось: никакой не разведчик?.. А как — насчёт дополнительных заданий по математике? И это — зная о моём здоровье? И, главное — о том, чем я занят? И что из-за этого не имею права на лишний риск? Я же думал, мне есть что сказать человечеству… Нo тут у меня появились новые знакомые — которые объяснили мне, чего всё это стоит! Вся эта подпольная наука, мистицизм, тайны — за которые на самом деле нет никаких данных. И в конце концов: Курчатов, Королёв, Павлов — тоже официальная наука, а не подпольная. А какие подобные имена ты можешь назвать из подпольной науки? Чтобы это было не напускание тумана, а что-то реальное? Ну, вот… А теперь… Ты хочешь, чтобы к тебе вернулся… не тот я, что раньше — а каким стал? Хочешь постоянно видеть у себя дома человека такой внешности, слышать такой голос?.. И — можешь организовать даже освобождение от школы? И — уже не против, чтобы я поступил в вуз, который сам выберу? А выберу я, наверно, биологический. И изучать возьмусь — «молекулы памяти», и возможность продления жизни научными методами! Ведь за всё то, я ещё раз повторяю — данных нет, один туман… И эти «воспоминания предков» — как нам в память попадает что то, что видели они — должна иметь какое-то строго научное, молекулярно-генетическое объяснение! Без привлечения сюда мифов, которые выдумали слабые люди, чтобы было на кого переложить свои проблемы…
(Вот как было бы! К чему он пришёл бы!)
— …Кстати, я же и вспомнил всё — как бы глазами одного из… своих! Саттара Ферхатова… Вот и назвался им… Не знаешь такого в нашем роду? Ладно, приеду — расскажу подробнее…
(«И вот его выбор… в этой ветви! — разочарованно подтвердил Вин Барг. — Хотя… ещё фрагмент!»)
…Кламонтов вошёл в подъезд. После морозного воздуха и яркого света фонарей — сразу стало темно и душно. Позади была бессонная ночь с пересадкой из одного поезда в другой, подниматься было тяжело. На площадке третьего этажа он вовсе почувствовал, что его сносит к стене — и решил передохнуть…
— Что же ты, скотина, тут делаешь? — раздавшийся сверху, из темноты, незнакомый голос заставил вздрогнуть и напрячься (и там, и здесь). — Гуляешь тут среди ночи пьяным, и ещё всякую дрянь на стенах пишешь? Стирай, что написал!..
Он не успел ни среагировать, ни сообразить что-то — как из темноты лестницы возник чей-то силуэт, и кто-то, схватив его за воротник куртки, чуть не прямо лицом ткнул в стену, где были написаны названия двух, вероятно, футбольных команд, и к одной — приписано нецензурное слово.
— О чём это? — вырвалось у Кламонтова (и то неясно от внезапного испуга). — И… при чём тут я?
— Смотрите, он ещё и огрызается! Давай стирай!
