Наша Жизнь – войны валюта.
С ней играется иуда,
Ценность понижая круто —
До немыслимых границ.
А на небе кружит ворон —
Вдовы воют дружным хором…
Проросли гнилые зёрна —
И взрастили… аушвиц.
Меньше нас ещё на брата —
Покидают мир комбаты…
Там – парады. Здесь – награды
Лягут холодом на грудь.
В люльке – сын, малышка – дочка
Не помашут вслед платочком…
Роковой осенней ночью
Отбыл он в последний путь.
Кривоногая с косою
На Донбасс идёт войною.
И, рядком могилы роя,
На крови играет пир.
Над земной непрочной твердью
Кто-то яро крутит вертел,
Чтоб обрёл своё бессмертье
Рядовой и командир.
В ЛАДОНЯХ ВЕКА
Искрится тихий первый снег… В ладонях века тает время…
Кто дышит – жив. Кто любит – верит. Святой – кто молится о всех.
…Перед иконой дух земли, распл
Огней церковных мириады благословляли путь Любви.
Но не жива земная плоть – на паперти мечи и стрелы.
Вода в озёрах обмелела. Где купола… и где Господь?!
Дорогу снова замело – под белизной утихло пламя…
Скрипит у века под ногами не снег – уставшее Весло,
Ведущее степенно путь… и муть воды привычной стала,
Где в очередь на пьедесталы тузы стараются примкнуть —
Неведом миру их альянс… Народным эхом чтутся лики!
За тёмной ширмою – интриги, а в душах – пыльный декаданс…
Век просветленья и… стыда, где шут опять играет в маски,
Страшась людской (земной) огласки… Не зная Божьего Суда.
Как быстротечен стрелок бег… Вот то, что властвует над всеми!
В ладонях века тает время… Искрится тихий первый снег…
СТОЮ ОДНА
Разрушен мир пустынностью надежд…
И ставнями, закрытыми на вечность,
Не пропускаем Свет… Не поднимаем вежд…
И путь к любви стал призрачным и млечным…
Координаты чувств сошли на нет…
В ларце души хранимые Созвездья —
Твой зримый свет… Лишь малый след
Для нас не предначертанного «вместе»…
Истерзанность души играет туш,
Поверженное сердце просит воли!
Ты для кого-то друг… кому-то муж…
А для меня – счастливейшее горе!
Мне в сердце льётся сонный луч зари —
В златых волнах укутанное счастье…
Идти к тебе никто мне не велит,
А я иду… как к Богу на причастье…
Бесправной жрицей на костре любви,
Язычницей, нарушившей запреты,
Я на границе неба и земли
Стою одна – испита и… допета.
Пересеченьем будущих дорог
Оправдывая Вечности страницы,
Иду туда, где только Ты и… Бог,
а вдоль дороги – лица, лица, лица…
Где-то слева вновь послышался азартный и заливистый собачий лай. Собаки кого-то гнали. Зайца, скорее всего… а может, и лисицу…
Лай быстро приближался, и Николай начал уже настороженно осматриваться по сторонам – в надежде увидеть, наконец, ушастого этого бедолагу, который мчится сейчас сломя голову прямо сюда. Но время шло, зайца всё не было, а лай приближался и приближался… и вдруг, в той же стороне, совсем неподалеку от Николая, гулко и отрывисто громыхнул выстрел, за ним сразу – второй. И тотчас же собаки перестали лаять.
«Браконьеры, – невольно подумалось Николаю. – И не опасаются, черти!»
И он решил, что, скорее всего, это был не заяц. Летом на зайца не охотятся. Никто, даже браконьеры. На лося – другое дело. Или, скажем, на кабана.
В это время собаки вновь залаяли, правда, теперь лай их был каким-то неуверенным. Видимо, потеряв след, они изо всех сил старались снова его отыскать.
Не горя желанием повстречаться ни с собаками, ни, тем более, с их хозяевами, Николай взял круто вправо и направился к знакомому болотцу, почти на окраине леса.
«Посмотрю еще там, и всё! – твердо решил он. – И надо домой поворачивать! Нет грибов – незачем ноги зря бить!»
В корзине, которую Николай держал в левой руке, стыдливо перекатывались из стороны в сторону несколько небольших подосиновиков, рядом с ними скромно желтели горсти две лисичек. Единственный боровик выглядел среди всей этой грибной мелочи самым настоящим великаном.
Собачий лай давно уже остался позади, новых выстрелов тоже не было слышно. И лес вновь зажил обычной своей, повседневной жизнью. Капли росы еще там-сям посверкивали на широких листах папоротника, но лучи восходящего солнца быстро находили и сразу же стирали эти последние приметы туманного утра. День вновь обещал быть солнечным, безоблачным и по-вчерашнему жарким…
– Дождика бы! – вздохнул Николай, с досадой швыряя на землю очередной червивый боровик. – Вторую неделю такая жара!
Впереди уже ощущалось болото, и он медленно зашагал еле приметной тропочкой вдоль самого его края, с напрасной надеждой поглядывая себе под ноги. Время от времени делал короткие вылазки то влево, то вправо от тропинки, но неизменно вновь на нее возвращался.
Перемещаясь таким вот причудливым манером, он довольно скоро подошел к хорошо знакомому ему шалашу, мастерски сделанному из сухих ветвей орешника, березняка и тонких ивовых прутиков.