А я думаю: теперь он все Мишке расскажет… Словно мир для меня рухнул. Одно дело живой «покойницей» потихоньку жить и совсем другое, когда твоя ложь наружу вылезает и совсем уж постыдной становится.
Мама моя все сразу поняла, лишь я домой вернулась, и говорит:
– Правильно, поезжай в Березовку, доченька, поезжай!.. У всех мужья есть, одна ты… – и замолчала.
Я знаю, что она хотела сказать, «одна ты, как дура какая-то». И действительно дура, потому что не было дня, чтобы я о Мишке не думала.
Нет, не к Мишке в Березовку я приехала, а к отцу Федору. Вывела я детей из машины, вытащила две огромные сумки и пошла к церкви. Время обеденное было, гляжу, отец Федор на скамеечке возле трапезной сидит. Я прямиком с сумками и детьми – к нему.
– Здравствуйте, – говорю. Потом улыбаюсь виновато и спрашиваю: – Не узнали меня?
Отец Федор на меня посмотрел и говорит:
– Нет, не узнал…
А у меня внутри все так дрожит от страха, что я на его слова внимания совсем не обратила. Это уже позже я узнала, что отец Федор совсем плохо видит и читать, например, только с лупой может.
Села я рядом с отцом Федором и все ему рассказала: и про Москву, и про Надю, и про себя, и про детей, и про Мишку. Пусть сбивчиво рассказала, но – без утайки и, что называется, как на духу. Уже не могла я иначе. Дважды умирала, а теперь… А теперь решила, пусть будет то, что будет.
Выслушал меня отец Федор, кивнул и говорит:
– А теперь пошли-ка в церковь, доченька.
Но прежде подозвал он двух старушек и попросил их за детьми присмотреть. Что-то еще им сказал, но я этого уже не слышала.
В пустой церкви подвел меня священник к высокой тумбочке, и я вдруг сразу поняла, что мне нужно преклонить перед ней голову – Евангелие и крест на ней лежали. Накрыл меня отец Федор чем-то темным и говорит:
– Все рассказала и правильно сделала. Каешься ли ты в грехах своих?
Я – молчу. Молчу, потому что не знаю, что сказать. Словно по скользкому льду несло меня ветром по жизни, и какой грех в том, что мне не за что было зацепиться?..
Отец Федор спрашивает:
– Каешься ли ты в грехах своих?
Я снова молчу… Темнота вокруг. Ничего не вижу… Думаю: ну, даже если простит меня Бог, а дальше-то что?.. Легче станет? Кому легче, по какому праву легче и заслужила ли я это «легче»?
Отец Федор чуть-чуть мне на затылок ладошкой надавил и я о тумбочку головой – тресь!.. Удар совсем слабым получился, но в глазах немного посветлело.
– Каешься ли ты в грехах своих?
Заплакала я… Нет, не перед Богом я заплакала, а вслед удаляющемуся Богу. Киваю головой, как молчаливая корова. Даже просто «да, каюсь» выдавить из себя не могу. А в голове полусумасшедшая мысль: хоть бы меня еще раз головой об эту тумбочку треснули!..
Кричу вслух сквозь слезы:
– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную!..
Тьма вокруг… Уходит Бог. Еще секунда – и ты останешься одна.
– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную!..
Вдруг чувствую, не давит на меня сверху ладошка… Три раза погладила по макушке и вверх ушла. И тьма ушла вместе с отчаянием.
Но потом я возле церковного окошка все равно еще минут десять плакала. Отец Федор рядом стоял и ни слова не сказал, потому что главные слова уже были сказаны…
…Из церкви вышли, я смотрю, а на лавочке рядом с детьми и двумя старушками Мишка сидит. Видно, не только про детей шепнул им отец Федор.
Подошли ближе. Отец Федор старушкам головой кивнул, и они словно в воздухе растворились. Мишка меня увидел и побледнел как полотно, потом – красными пятнами покрылся. Встал – сел – и снова встал. Глаза – в пол-лица, и нет в них ничего, кроме откровенного ужаса, радости и удивления.
– Вот, Миша, – говорит отец Федор и кивает на малышей, – вот твои родные детки Мишенька, Наденька и Танечка. А вот это, Миша, твоя жена Наташа, – и кивает уже на меня. – Та самая Наташа, которая два раза умирала, но, как видишь, – и слава Богу! – все еще на белом свете проживает. Поскольку в своих согрешениях, – каких именно, знать не твое мирское дело – женщина покаялась, то претензий к ней, с церковной стороны, у меня, извини, нет. В общем, живите дальше как хотите, дети мои, а я пошел, у меня дела и поважнее есть.
Я буквально сердцем почувствовала, как у Мишки ноги ослабели, и он на лавочку… нет не опустился, а словно обрушился. Я рядом села и молчу. Мишка тоже молчит, и оба мы на сумки смотрим. А в сумках самая разная вкусная снедь… Я ведь Мишку спасать приехала. Я же не только думала о нем каждый день, я еще и знала, как он живет. Дядя Вова сообщал… Сообщал, что у Мишки виски поседели, что он к бутылке потянулся, и что ни одну женщину он видеть не может. В общем, такие весточки мне слал, что и по-настоящему неживая баба от боли бы взвыла. Это дядя Вова может, потому что – я уже говорила – он в полиции работает и кличка у него там не «дядя Вова», а «дядя Мюллер».
Маленький Мишенька к отцу подошел и спрашивает:
– Ты мой папка, да?
Тот кивнул, и малыш тут же на колени к нему забрался. Надя и Таня тоже подошли… Они маленькие совсем, даже говорить толком не могут, но, наверное, тоже кое-что поняли.