Отец Федор уже шагов на пятнадцать отошел, вдруг оглянулся и Мишке пальцем погрозил:
– Смотри у меня, Мишка!.. Ее сам Бог простил, понял?
Минуты две прошло, Мишка, не глядя на меня, шепчет:
– Ты мне пока ничего не объясняй, пожалуйста… А то я с ума сойду. Хорошо?
Я киваю:
– Хорошо. Миша, а ты есть хочешь?
Мишка говорит:
– Нет. Меня сейчас даже подташнивает немного.
Маленький Мышка спрашивает папу:
– Пап, а почему жуки летают? Они же тяжелые и неуклюжие, как утюжки.
А у Мишки слезы по щекам потекли – крупные, мужские и немые. В общем, довести до такого состояния человека не каждая женщина сможет. Но я-то – смогла. И не старалась совсем, но смогла.
Чуть позже подняли мы свои неподъемные сумки и все так же молча пошли с детьми к машине. Как посоветовал отец Федор – пошли жить дальше.
…Только через три года я поняла, за что я у Бога прощения в церкви просила.
Если бы я с Мишкой сразу осталась, то он меня, может быть, и простил, а вот я себя – нет. Не смогла ни за что… Пришло бы время, схлынула первая волна пьянящего счастья и отвела бы я в сторону глаза от Мишкиных глаз. И если бы я с ним во второй раз осталась – тоже не выдержала и по той же причине. Не в нем было дело, а во мне самой.
Что спасло?.. Не знаю. Не знаю не то чтобы наглухо, а чувствую что-то такое, что трудно словами передать. Что именно – пусть каждый решает сам. Ведь для того, чтобы наполнить свою жизнь смыслом, каждый из нас живет сам за себя, и только один Бог – ради нас всех.
Сумерки сгущались быстро, и нам нужно было уходить. Мы подняли брезент и осмотрели кузов автомашины. Там было более ста комплектов немецкого обмундирования, несколько ящиков с консервами, концентратами и сливочным маслом. И ещё – двести кирпичиков хлеба.
Каждый кирпичик был обёрнут в несколько слоёв пергаментной бумаги, уложен в картонные ящики, обёрнутые сверху мешковиной. На бумаге стояла дата выпуска хлеба. Число и месяц я не запомнил, а вот год стоял 1939-й.
Концентраты были в брикетах. Стоило залить брикет кипятком – через пятнадцать минут готова порция вкусной и сытной каши. Все продукты мы забрали с собой.
На другой машине кроме бочек находились ещё и канистры с бензином. Из канистр мы облили первую машину, а потом сожгли пулемётным огнём обе и ушли в лес.
На следующий день на этот участок со стороны Великих Лук немцы пригнали несколько танков и машин пять с солдатами. Долго обстреливали лес из пулемётов и пушек, а потом, освободив дорогу от сгоревших машин, уехали в сторону Витебска.
Заканчивалась весна и начиналось лето. С продовольствием у нас было туговато. Новая картошка ещё не выросла, а старая уже закончилась даже в немецких гарнизонах. Соли тоже не было. Мы ели всё, что считали съедобным, лишь бы не умереть с голоду. Готовили конину, стреляли белок, организовывали ловлю рыбы под усиленной охраной, копали в лесу съедобные корни. Вместо соли использовали удобрение – калийную соль, которую перед самой войной завезли в местные колхозы и не успели использовать. Она лежала возле пустых амбаров в кучах. Ходили за ней по ночам, набирали в рюкзаки и приносили в свой лагерь. Растворяли её в воде, цедили через тряпку, а потом уже эту горько-солёную воду лили в еду.
Ели мы и берёзовый мох: можно было только зелёный, желтоватого цвета – нельзя, ядовитый. Мох при варке разваривался и получался студень. Ели мы и корни камыша. Нарезали его тонкими пластинками и варили, называя лапшой. Но иногда к нам пробивались наши самолёты с продуктами питания, медикаментами, боеприпасами и почтой. Когда самолёт прилетал, это было большим праздником. Мы не чувствовали себя забытыми. В нас росло и крепло чувство веры, что скоро одолеем проклятого врага. И хотя было голодно, не падали духом и не прекращали диверсионных работ.
Врагу мы покоя не давали. Нападали на гарнизоны, угоняли скот, который немцы забирали у местного населения для своего пропитания, рвали мосты и дороги, пускали под откос вражеские эшелоны с техникой и живой силой, идущие на Восточный фронт. Из сводок Политинформбюро уже знали, что план «блицкрига» провалился и наши войска погнали немцев назад. Северный Кавказ уже был чист от фашистов, и я отправил домой ещё одно письмо, с нетерпением ожидая ответа.
Однажды пришёл приказ из штаба партизанского движения – достать «языка» офицерского чина. Сроку было дано – неделя. Комбриг издал приказ по всем четырём отрядам бригады, с указанием сроков и места доставки «языка». Меня вызвали в штаб, и комбриг поставил задачу: находиться в полной боевой готовности. Я со своей группой должен был забрать языка с места явки и доставить его в расположение штаба бригады для дальнейшей отправки в штаб соединения.
Прошло три дня, а «языка», такого, как надо, взять не удавалось. Солдат было много, да офицеров среди них не было. Я ежедневно со своими ребятами ходил на место явки, но всё безрезультатно. В один из дней меня снова вызвал комбриг:
– Ты знаешь, Василий, зачем я тебя вызвал?
– Нет, Яков Захарович, не знаю.