А бывший учитель математики Александр Романович Волканов, сумасшедший Вулкан, совершив свой обычный обход, задохшись от подъема в гору, сидел на лавочке у собора, и слушал, как с дрожью стукались там, внутри о своды выкрики, пальба, судорожно, сдавленно напирали волны музыки. А у входа, где так когда-то поразила мальчика Сашу багровая, расплывшаяся личина ада, теперь уже замазанная многими слоями извести и краски, было пробито в стене оконышко, и горел, одетый в медь, уголь в аппарате: с треском вырываясь оттуда, тянулся в темноте над головами белый слепящий луч. Будто полвека пустоты пролегло с тех пор, когда там, где сейчас рев и пальба киношных песен света, мальчик Саша стоял по праздникам, сладко чувствуя, как устали ступни на каменном полу, и однажды замер во время крестного хода в Пасху: люди шли вперемешку с тенями в темноте, как будто не со своими лицами, озаренными снизу тепло-золотистыми свечами, и вдруг они затревожились невпопад, а священник со стальной гривой – был он выше всех на голову – что-то крикнул молодому учителю в шапке, сделавшему рассеянный вид и поспешно отошедшему в потеплевшую от света и колокольного звона чуткую весеннюю тьму…
Красное пятно заката одрябло, выцвело, тополиный пух делал сумерки мягкими, нежными, еще угадывались теплые низкие крыши там, под соборной горой, где поднял сегодня Вулкан радужную веселую обертку из-под печенья, она живым голосом скрипит в кармане балахона. Зачем она ему? Что он расшифровал на ней? Может, подлинную фамилию драматурга, сокрытую под псевдонимом Пассажиров?..
Заложив руки за спину, каменно, как сошедшая с постамента статуя, Волканов идет к дому. Архивариус, вышедший с книгами от Игричей, смотрит на него, совестно отгоняя от себя мысль, что скоро Вулкан умрет, и по договоренности с соседом-горбуном он получит доступ в его жилище, наполненное подшивками старых газет и разными бумагами. Клад для «народного музея!» Он сам себя уже называет «активистом», «общественником». Повзрослеет, похитреет, а во времена «приватизации» начнет сбывать втайную антиквариат,
Умер Волканов зимой, в февральскую пургу, когда перемело улицы, разнесло все бумажные клочки, ухоронило в сугробах весь мусор. Перед пургой он занемог и почти уже не выходил из своего сугробного дворика. Сыпко било снегом в засеребренное окно с макушки высокого сугроба, звенела, качаясь, жалким дребезгом ржавая жестяная тарелка фонаря на столбе. Никто не слышал, как он прошептал уже в бреду несколько раз свое имя: Саша, Саша! – словно позвал самого себя. Румяный уличный парнишка, начерпав валенки, бросал снежки в сверкучее, от инея глухое, страшное окно и весело кричал: «Вулкан! Вулкан… Выходи, не бойся!»…
Потом, прогрохав по промерзшей лестнице, из двухэтажного деревянного дома напротив выбежал косноязычный придурковатый мужик в одних трусах и майке и с пьяными слезами стал валяться по снегу и вопить, жаловаться на свою жену, посудомойку из столовой, изменявшую ему. А поздним вечером в окнах Волканова загорелся свет, призрачный, теряющийся в нахлестах снегового ветра. Туда вошли проведать соседка, учительница математики, стригущаяся со времен рабфака в кружок, с пышным бюстом под пуховой кофтой, и ее любовник, горбун, закуривший папиросу и собирающийся в милицию доложить о смерти Волканова.