Мороз уже целую неделю держится минус тридцать–тридцать пять. Вроде и не совсем люто, но и на улице сильно не побегаешь. И мы – я и папа – уже вдоволь насиделись в доме. Папа подшивал себе валенки и чинил всякую одёжку, а я рисовал и думал, сидя перед окном… В окно видно берег, за берегом – море, затянутое льдом и снегом. За десятикилометровым пространством моря – другой берег и автодорога. В ясную погоду с неё даже доносится шум движущихся машин. В одну сторону по этой дороге можно попасть в город… Но всё это далеко. А первый мой видимый за окном объект – прямо перед глазами столбик штакетного забора, на столбике сверху прибита папой кормушка для птиц. Мы ссыпаем в неё все крошки, старые сухари и вообще весь старый хлеб, какой нам попадается. Кормятся из нашей кормушки воробьи, синицы, сороки и даже две недалеко живущие сойки. Прилетают и снегири, и ещё какие-то неизвестные мне птички… И вижу я их всех из окна на расстоянии трёх метров. Интересно наблюдать за всеми – как воробьи задиристо дерутся между собой за кормушку и как важные сойки сменяются в ней по очереди, выталкивая одна другую боком. Посидела, кумушка, давай теперь я… Но больше всего забавляют меня синицы – «кузики-желтопузики», как зовёт их мой папа. До того уж эти «желтопузики» в движениях быстры. Но это мне, человеку, смотреть из окна – забава. А для них, живущих за окном? Сколько та же желтобрюхая синичка, прежде чем клюнуть крошку, сделает головой движений: посмотрит и вверх, и вниз, и в стороны – нет ли где опасности. Раз клюнет крошку и десять раз при этом повернёт головой в стороны, в целях безопасности: нет ли рядом хитрого кота или ещё какого врага… Нет, не просто за окном достаётся даже приготовленная крошка…
– Надоело что-то в доме сидеть, пойдём, пройдёмся с ружьишком по лесу, – говорит папа.
С отцом по лесу, да ещё с ружьишком! Ради такого дела никакой мороз не страшен. Я быстро одеваюсь, толкаю ноги в валенки. Папа тоже одевается, берёт ружьё, несколько патронов в карман, и мы выходим на улицу. Мороз сразу трогает нос и щёки. Мы надеваем лыжи. Папа – свои, широкие, с написанным на них названием «Лесные», а я свои – поуже и поменьше. Папа идёт первый – я за ним, по его лыжне. До леса нам даже не рукой подать – он начинается тут же от крыльца нашего дома.
Здорово идти по лесу в такой морозище: ноги словно сами бегут. Мы отходим от дома всё дальше. Папа идёт с ружьём первый. Мы приглядываемся и прислушиваемся, как и положено охотникам. В морозном воздухе слышно лазанье белки на ветвях сосен. Но самой белки мы разглядеть не можем. Да она нам и не нужна, пусть себе живёт. Всё вокруг звенит от холода. Этот холод подталкивает меня за папой, и я налегаю на лыжи, будто за мной кто-то гонится… Но папа снова останавливается, и мы опять прислушиваемся – ничего, кроме стука дятла.
Дятел стучит совсем рядом, на сухой сосне. Мы его хорошо видим – это обычный небольшой «красноголовик». Только стук дятла и нарушал тишину, словно застывшую вокруг нас. «Он, наверно, так греется?» – подумал я весело о дятле, глядя на него и вслушиваясь в стук. И в этот момент стук вдруг прекратился и дятел, ещё какое-то время царапаясь коготками по стволу, начал быстро скользить, а затем и падать вниз. Мы с папой тут же побежали к нему. Но когда подбежали и папа поднял из снега дятла, тот был уже мёртв.
– Он, наверное, замёрз, и его надо отогреть, – сказал я.
– Посмотрим, – сказал папа и положил дятла к себе за пазуху.
Какое-то время он лежал у папы за пазухой. Мы стояли и ждали. Потом папа вытащил дятла из своей тёплой пазухи, но тот не подавал никаких признаков жизни.
– Всё, сынок, жизнь из него ушла, – сказал папа. – Давай похороним его с воинскими почестями: он бился в этой жизни до самого последнего вздоха и салют заслужил.
Я вырыл в снегу ямку. Папа положил в неё дятла, мы засыпали его снегом, сделав над ним целый холмик. И папа, сняв с плеча ружьё, выстрелил вверх. Эхо выстрела гулко отозвалось в морозном воздухе. Этим и закончилась наша с папой охота, и мы повернули домой.
В доме было тепло, на горящей печи парил своим носом чайник. Раздевшись, мы сели пить чай.
После таких прогулок начинаешь осознавать значение огня и тепло дома и внимательнее смотреть на природу за твоим окном.
– Папа, природа жестока? – спросил я.
– Нет, сынок, она сурова. И человеку тоже нельзя сильно далеко уходить от суровой природы в мягкотелость, в вялость и изнеженность. Далеко уйдя от природы, человек канет, и куда бесславней, чем наш дятел…
Папа и петух
Да, приближённый к природе, суров и грозен мой папа в гневе. Одни побаиваются его, другие уважают, кто-то даже старается не попадаться в такие моменты ему на глаза и сворачивает перед ним в сторону… Но было на нашей базе одно существо, которое не боялось папы и не сворачивало перед ним с дороги куда бы папа не шёл и какие при этом молнии, щетки или другие предметы не метал. Существом этим был петух.