Журнал «Парус» №77, 2019 г. полностью

Ганифат Садилаховна рассказала ведущему передачи «Вахтар ва инсанар» Исамудину Ахмедову о том, как шла работа по подготовке к печати книги стихотворений Кейседина Бейдуллаевича (творческий псевдоним А. Кейс):

– Сначала я сама сделала подстрочные переводы всех текстов, затем стала искать хорошего поэта-переводчика. Нашла четверых, двое были из Дагестана, двое из Москвы. Но их переводы мне не понравились. Потом нашла Евгения Феликсовича Чеканова – и вот его подход к делу мне понравился. Он не меняет смысл переводимых стихотворений, не добавляет и не убавляет ни одной строки – оставляет всё так, как у автора. Если какой-то перевод мне не нравился – он переделывал; иногда делал четыре варианта перевода одного и того же стихотворения – чтобы я выбрала наиболее точный. Очень хорошо шла у нас с ним работа! Переводы на русский язык получились такие, какие я и хотела. Я очень довольна, очень рада, что составила и издала в Москве эту книгу.

С фрагментом передачи «Вахтар ва инсанар» от 24.08.2019 можно ознакомиться по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=JbZ_7iltzOI.

Валерий СУЗИ. «

Мысль

семейная» в русской классике (в продолжение темы «живой жизни»)

Выражение «мысль семейная» принадлежит Л. Толстому (Софья Андреевна записала его слова о том, что в «Войне и мире» он любил «мысль народную», а в «Анне Карениной» – «мысль семейную»). Суть может быть отнесена ко всей классике, начиная с Державина.

Если Церковь и семья, защищая личность, сплачивали нацию, то сословные деления грозили распадом как социума, так и индивида; и горе тому, кто оказывался без их защиты: утративший преемство обречен быть изгоем.

Одной из ведущих стала тема «промотавшихся» отцов и детей, разоряющих родовое имение, тема оскудения, духовного сиротства, бесприютности. Образ гибнущих дворянских гнезд рожден тоской по утраченному ладу и семейному теплу. Дом противостоит хаосу извне и внутри, манит светом в бесконечных странствиях по бескрайним просторам страны.

Мысль семейная (семейный роман) заняла особое место в литературе XIX века, поскольку над семьей и личностью нависла власть социума, опасность поглощения им.

Семейная хроника (роман, сага), обретшая зрелые формы к середине XIX века, уходит корнями в бытовую повесть Нового времени, параллельную сюжетно-бытовой живописи Нидерландов XVI–XVII веков. Их развитие стимулировано пробуждением интереса к личности и упорядочением покойных форм буржуазно-частной жизни.

Тема семейного уклада, счастья развивается в «Онегине», «Капитанской дочке», «Повестях Белкина», «Дубровском», достигает апогея в семейных хрониках Аксакова, задевает либералов («Былое и думы» Герцена), революционеров-демократов («Что делать?» Чернышевского), отзывается ностальгией в эмиграции, особенно после Октября: это тема утраты, распада кровно-родовых связей.

Ведь Дом – ковчег спасения, где точка покоя пребывает в эпицентре бури (см., например, «Парус» Лермонтова и «Сон на море» Тютчева в параллель сну Христа в бурю). Так утлым челном, колыбелью выглядит ветхий возок у Пушкина и Толстого среди разгула беснующихся стихий.

Русский логос и предстает двуипостасно: и разгулом страстей, и якорем спасения (словом погубишься, Словом и спасешься). В нем скрыт вольный Дух, что дышит, где хочет, и воля к Лику; он теофаничен, христоцентричен.

В обозначенной теме шедевры нашей классики («Горе от ума», «Герой нашего времени», «Дворянское гнездо» и пр.) предстают в парадигме вечности («наше бо жительство в небесах есть», говорит Зосима в «Карамазовых»), отличной от социально-исторических ракурсов, раскрываются в иномирных обертонах смыслов, подсвечены символикой мифа.

Но намечается и отчуждение частей от целого, что ведет к атомизации и распаду индивида («Мертвые души», «Господа Головлевы», «Пошехонская старина»).

Кто ж не вздыхал вослед Гоголю об идиллии уездного захолустья («Старосветские помещики») среди бурного моря житейского («Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»)? Даже пройдоха и авантюрист Чичиков в бесконечных своих странствиях мечтает о тихом родном гнездышке.

Социальный срез лишнего, маленького человека врастает в тему тотального одиночества, заброшенности в пещеру-универсум Платона, темницу мира (Мандельштам), в узилище, где «голый человек на голой земле» (Плиний Старший) выглядит «вечности заложником, у времени в плену» (Пастернак) и вместе с тем десантником, ее агентом.