Журнал «Парус» №77, 2019 г. полностью

Не будучи апологетом позиции Леонтьева, должен признать резон в его претензиях романисту: за этим кроются серьезные вопросы. Действительно, как должно проявляться религиозное мировоззрение писателя в романах? Кого можно назвать религиозным писателем? В чем необходимость и критерии деления писателей на духовных (церковных) и светских? В чем заключена церковность культуры в Новое время? Ни на один из вопросов мы еще не готовы отвечать. Насущные проблемы мы решаем в меру личного понимания, на глазок, публицистически.

Повторимся: триады Толстого, замкнутые на себе, неразрешимо противоречивы; а тотальное вроде бы двойничество Достоевского не погружено в себя, открыто жизни.

Вопрос именно в замкнутости и открытости, диалогичности и монологичности, то есть в наличии или отсутствии Лица. Лик Другого, к Кому обращен автор, есть начало жизни, ее движения. Выходит, идея семьи у Толстого остается лишь идеей, посылом, образом; плотью облекаясь иллюзорно, не становясь реальностью.

У Достоевского семья – символ мира, образ жизни, жизнь в ее безусловности.

В комплексе идей Достоевского сквозит мысль Тютчева: «жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения», идея почвы, «роевой» жизни. Примечательна в сознании авторов параллель мысли и жизни (так волновавшая Ивана и Алешу Карамазовых): народной – семейно-родовой – исторической.

*И здесь вспомним понятие Ungrund, ключевое у Якоба Бёме. А потому перейдем к сопряжению Ungrund’а Бёме и «живой жизни» в русской литературе.

Оба понятия концептуальны. Надо сказать, что слово-образ «жизнь» столь же часто встречается у писателей, как и «бездна». Тождества ли это? Пожалуй, нет, скорее, подобия.

Бездна чаще несет в себе заряд гибельный, имеет отрицательные коннотации (единственный случай «всепоглощающей и миротворной бездны» содержится у позднего Тютчева в стихах «От жизни той, что бушевала здесь…»).

Бездна – смерть, небытие, бесконечность времени и пространства. Герой перед ней чувствует себя «лишь грезою природы». Жизнь же, даже «злая», благодатна, благотворна.

Вообще, как образы-понятия, эти слова имеют мифологические истоки, содержат в себе поэтико-религиозно-философские и мистические смыслы верований-убеждений. Бёме был религиозным философом-визионером. По Ницше, «сновидцем быть рожден поэт», т. е. созерцателем (в «Карамазовых» упомянута картина Крамского 1876 г. (!) ради развернутого философско-психологического комментария к феномену созерцательности).

Духовидцем-созерцателем, свидетелем-истором бывает всякий большой художник. Иное дело, что и как грезится ему в его снах. Потому есть резон поверить его видения логикой, соотнести понятия Grund (основа, почва) и Ungrund (безосновность).

Если Grund (Основание) – общее место в философии и мистике, то Ungrund (Бездна) – неологизм, введенный самим Бёме. Grund до Бёме (у Бл. Августина) относится лишь к Богу (под Abgrund Мейстер Экхарт понимал Бога, лишенного атрибутов бытия; Бог для него – Ничто, небытие, сверхбытие). Ungrund же Бёме многозначен, размыт, выражает Бога неизменного и в процессе становления, Бог пребывает в мире и вне его.

В Нем Ungrund и Grund скрыты разом, что создает сложности понимания, таит богатые возможности смысла.

По Бёме, движение нарушает динамическое равновесие полюсов, Ungrund и Grund Бога, выявляя небытийность Зла как потенции. Зло скрыто борьбой противоположностей: «Адам, первый человек, участвует в божественной трагедии: своим грехом он нарушает божественный порядок, потому целью человека является вновь привести Бога в гармонию»5.

У Бёме очевиден переход от эманации (Бог явлен миру в творении) к теогонии в Нем (творение как Его драма, кризис). Единство эманации иудеев и теогонии неоплатоников (христианский гнозис) вынуждает Бёме ввести Ungrund, не отделяя Отца от Сына (новый вид кабаллы, теперь «христианской»!)

Ungrund «есть искусный, изобретательный перевод Бёме каббалистского слова En-sof (Бес-конечный). Ungrund есть Ничто и полнота, содержащая в себе все сущности. <…> И поскольку мир есть проявление Бога, то последний подвергается теогоническому движению. <…> Космический и материальный смысл средневековой бездны переходит к причинному, каузальному смыслу Бездны у Бёме» (дьякон Евг. Шилов).

Сбой и сумбур возникает из тяги Бёме к гностике, из жажды эллинизировать Христа (христианизировать Элладу, связать несвязуемое Именем). Акцент перенесен с Лика на Имя, где смешаны потенции, их актуализация, размыты грани, смещены смыслы!

Бытие Бога у Бёме противоречиво, дробно, цельность-цель ускользают. Уповая на чудо, философ ищет устранения диссонанса, жаждет гармонии, завершения в исходе Бога в мир (Ницше безблагодатно круг замыкает, изгоняя Христа из мира!).

Драма Бёме (и наша!) реальна, ибо мир алогичен; но не лишен смысла!