в морском сраженье у Лепанто.
Мы будем пить и слушать песни.
Как мало надо нам для неба —
родись, живи, умри, воскресни,
купи вино, отведай хлеба.
РУССКИЙ
Снега лежат свинцово,
но всё за них отдашь.
Дрожит в руке Рубцова
огрызок-карандаш,
а может, авторучка —
не важно, до балды.
Вчера была получка.
Вчера купил еды
и, чтобы веселее
жевался бы кусок —
поэтского елея
купил, пшеничный сок.
Который год, как будто
я это всё несу —
североморским утром,
в тринадцатом часу.
Лежат снега повсюду,
свинцовые снега.
Поешь, помой посуду,
потом прости врага.
Сядь у окна и слушай,
листая книгу, как
пришёл к тебе по душу
январский полумрак.
Колебля занавески,
он входит, не таясь.
При чём тут Достоевский?
А с ним какая связь?
Но в этой вот юдоли —
обои зелены —
всё русское до боли.
Садитесь, пацаны,
за столик колченогий
и, содвигая лбы,
давайте – о дороге,
о каверзах судьбы.
Хотя б о том, что спички
промокли. Дай огонь.
О том, что в рукавичке
узка её ладонь —
ладонь судьбы по-русски,
все линии – в хаос.
И дальше – без закуски
и в дымке папирос.
В ДОРОГЕ
Куда убегает дорога,
в какой скандинавский туман?
Профессор, вы прожили много.
Вы помните запах полян?
Стучит тёмно-синяя жилка
в закрытые двери виска —
за ними одна старожилка,
одна приживалка – тоска.
Ни боли, ни сильного духа
не надо. Их выгнала вон
худющая эта старуха,
противница этих персон.
И вот вы сорвались в дорогу.
Зачем? От чего убежать?
Хотите вернуться к порогу?
На свежей траве полежать?
Проснуться от детского крика?
Сказать вы хотите сейчас —
рассыпалась вся земляника.
А я её, дурень, не спас.
Не знаю – от скуки, от лени,
в отключке, во сне, в мираже?
И вот я встаю на колени —
собрать, что пропало уже.
ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ
Лев Николаич уходит из дому,
по бездорожью сплошному скользя.
Солнце впадает в осеннюю кому.
Можно без солнца. Без света нельзя.
Свет – это что? Или Кто? Или это
просто полоска любви надо всем,
узкая-узкая тропка рассвета.
Сколько тревоги в такой полосе?
Поезд в Ростов отбывает с вокзала.
Выплюнет дым, поперхнётся гудком.
Поздняя осень врасплох нас застала.
Поздняя осень стучит молотком
в крышку толстовского скромного гроба.
Колокол. Тронулись. Горькой налей.
Станции, станции, доза озноба, —
осенью это стократно родней.
Кирилл И., молодой человек двадцати четырех лет, выпускник юридического факультета, вот уже два года занимающий должность юрисконсульта в небольшой строительной фирме, лежал на продавленной больничной койке во второй палате торакального отделения, расположенного на девятом этаже областной больницы, и безуспешно пытался уснуть. Уснуть ему мешали два обстоятельства: дренажная трубка, выныривающая из-под шестого ребра, задирающая футболку и спускающаяся к банке с мутной водой, и храп одного из обитателей палаты – грузного немногословного милиционера с пластырями между ключиц.
В палате было темно и душно, но Кирилл лежал в самом углу, и от окна к нему ползли струйки колючего февральского воздуха. Сухой редкий снег скребся в стекло, и на спинки коек, на умывальник, на тумбочки и узкий шкаф у двери падали дряблые бледные полосы света.
Дренажная трубка не позволяла Кириллу лечь на бок, и он пытался уснуть, лежа на спине, чего не практиковал с детства. Банка с мутной водой была подвешена на крюк, выглядывающий из-под матраса и, в свою очередь, подвешенный к перекладине койки. Если Кирилл вдруг кашлял, по трубке в банку спешили пузырьки – лишний воздух выходил из плевральной полости, позволяя легкому дышать свободно.
Милиционер храпел так, что дрожали на тумбочках чашки – раскатисто, яростно, во всю мощь своей огромной грудной клетки. Казалось, во всем мире не осталось никаких звуков, кроме храпа, и его слышат сейчас во всех уголках планеты и за ее пределами – на орбитальной станции, например. То и дело в палате кто-то кашлял, вздыхал горестно, тянул из-под одеяла руку и стучал по изголовью, по тумбочке, по чему придется. Храп прерывался, прислушивался, оценивал ситуацию и рокотал с новой силой. Будить милиционера никто не решался.
«Да и зачем? – думал Кирилл сквозь сонное марево, которое клубилось, принимало причудливые формы, но никак не могло сомкнуться. – Не заставишь же его не спать до утра, все равно захрапит. Кивнет головой, извинится и захрапит».
Кирилл смотрел в потолок, старался не кашлять, прислушивался к тянущей боли в боку и думал о том, что человек привык воспринимать свое тело как нечто замкнутое, вроде обтекаемой сферы, и как же странно чувствовать, что замкнутость эта нарушена, что между абстрактными какими-то там внутренностями, – далекими, не вполне понятными, не похожими на то, что рисуют в учебниках, – и внешним миром проложен мостик, по которому путешествуют неизвестно зачем, представьте себе, пузырьки.