— Да не ну, а в двести рубликов. Телку на мясокомбинат свел, чтобы с долгами расчитаться. А мне, падла, до сей поры пятерку не отдает, на глаза-то всё никак не попадется, будто сдох, так бы и подумал, ежлив бы „концерт" его вчерась своими ушами не услышал.
— Да-а,— скорее вздохнул, чем сказал Тарас Анкудинович, про известь вспомнив и про поросенка.— Каких только земля наша не носит.
— И всёж-таки смешно,— сказал Захар Иванович.
— Чё смешно? — спросил Тарас Анкудинович.
— Да то — откэль ты знаешь, что девка Танькина спала за занавесками-то, за двумя?
— Да брось ты.
Солнце бежало к своему зениту. Рыжий кобелек мышковал, с визгом то исчезая в норе по грудь, то выбираясь на свет и виновато озираясь грязной мордой: мол, пока нет, но, один хрен, я ее, мышку, добуду. Совсем уж редко похрюкивал и дергался мешок. Ворона, всё разузнав и пронюхав, покинула ель и полетела, вероятно, по подружкам. Место ее занял дятел. И уж тут в Шелудянку посыпалась кора, труха и шишечная шелуха. А мужики пили самогонку, дивились каждый про себя прочности дятловой головы и никуда не спешили.
— У этого, наверно, и похмелья не быват,— сказал Захар Иванович.
— У дятла, что ли?
— Но.
— A-а. Да, этот не свихнется — мозги на „сотки", видно, приколочены.
— Тарас, ты скажи-ка мне, где населенье больше, в Левощекино или в Правощекино?
— А всё как-то поровну держалось. Да вот, девка моя, Любка, на сносях, если за эти дни не родила,— обгоним, может... Правда, говорят, в Левощекино тоже баба в положении ходит и вроде как на изготовке. Всё как-то поровну: там две тысячи и у нас столько же. Ну, когда в одной деревне кто-нибудь помрет, другая на время перегонит, пока в ней то же самое не случится.
— Ну, дак это ладно еще, А у нас вон они скрыпуны остались. Скоро всех позади оставим. Ялань уж како село было, волостное, дак и там, поглядел, бичи одни бродят, а коренных-то — раз, два, три — да и обчелся. А Евсевий-то ваш жив, нет ли?
— Наш или Левощекинский?
— Да тот-то,знаю, что живой, а ваш, глухой-то?
— Живой. Чё ему? Тут с ним нынче внук, или правнук уж он ему, шутку отмочил. Евсевий спит на лавке, а тараи свои возле всё ставит. Належится, ноги спустит, в тараи всунет — и двинулся. Так-то как пень глухой, а когда спит, там хоть в ухо дуди — глаз не откроет. Ну, а внук, или правнук, взял да и прибил тараи к полу. Евсевий проснулся, сел, ноги в тараи, поднялся, пошел — и головой-то аккурат в таз с ополосками.
— Хэ-э-хэ-хэ. Ну, жиганьё. А сколько ему лет?
— Да уж девяносто-то с лишним, если не все сто.
— Да нет, мальчонке-то?
— A-а, тому-то лет десять, наверное, двенадцать.
— Вот чё утворяют варнаки. Дед-то не захлестнулся хошь, упал-то не дошеверёдно?
— Нет. Жилы только на ногах, потянул да нос расквасил. Месяц, однако, не на ходу был — внучёк его на тележке по ограде выгуливал. А уходил вот в субботу утром, часов в пять, гляжу, опять на лавочке, возле дома, сидит. Может, конечно, с вечера еще его увести забыли?
— Да-а,— протянул Захар Иванович. И оба надолго уставились на водную гладь Шелудянки.
Но через четверть часа от затянувшегося рассеянного созерцания отвлек их мешок, вернее, поросенок, почти сутки из мешка не выглядывающий. Собрав в свои поросячьи легкие воздух, какой только можно было в мешке собрать, боровок заголосил и задергался. И тут мужики, как по команде, с водной глади перевели взгляды на мешок.
— Тише, зараза, Аранина наведешь — он же разведчик бывший! — встрепенулся Захар Иванович и тут же поинтересовался:— А где, у кого ты такого громкого отхватил?
— Да у Заклёпы, у Василь Палыча. Слыхал про такого?
— Нет, не доводилось.
— Известный свиновод. Говорит, порода какая-то особая, до двух метров в длину дорастают, правда, напоследок, когда бутылки эти всовывал мне, по секрету сказал, чтобы ни в коем случае нашим именем не называл, а то до обычного дотянет и остановится.
— Да?! Смотри-ка ты. А почему так-то вот?
— Не знаю. Сказал так да и всё, а объяснять не стал, а мне и спросить-то вроде неловко было.
— Э-ка, Тарас, а ты послушай, может быть, так оно и есть. Ты яланского бригадира, Ваську Плетикова, Серафимыча-то, помнишь?
— Ну как, помню, конечно. Мы с ним вместе на Дальнем Востоке были. И демобилизовались в один день. Как не помню. Помню, помню.
— Так вот, послушай, у него есть кобелина, ей-богу, с теленка доброго ростом. А назвал он его Гитлером, причём, падла, и мордой фюрер вылитый. Чё-то, видимо есть в этом. Натура, может, ихняя меняется, под кличку подлаживается? А Гитлер-то, как говорят, два метра с лишним еще был.
— Ну, зря же врать мужик не стал бы,— оживился Тарас Анкудинович, будто до этого сам сильно сомневался, а тут поверил окончательно.— К тому же уж и пьяный выболтался, трезвый-то бы был, может быть, и скрыл бы. Сейчас, наверное, жалеет, если помнит? А я вот и думай теперь, как бы мне паразита этого по-непонашему-то окрестить?
