Уже в доме Захар Иванович пришел в себя. Ужинать он отказался, позволил Матрене лишь смазать наскоро ушиб какой-то мазью, обругал ее, Матрену, за пол неподметенный и сразу же улегся спать. И спал в эту ночь Захар Иванович так: не чувствуя ни рук, ни ног, ни мух, как те ни измывались. И только снилось ему, будто отец его покойный, Иван Захарович, всю ночь ковал на его темени маленькие щипчики, которыми собирался утром вытащить из глаза Захарки залетевшую туда репейную шипицу.
Если у меня и был муж, то он пропал. Абсолютно и совершенно. Уже три года тому назад. Конечно, я его не искала, знала, что так и будет, зачем искать? Закрыла за ним дверь, и все, ничего не было. Или он меня просто бросил, или погиб, все может быть. Хотя первое для меня успокоительнее, зачем так сразу — погиб? Думаю, жизнь замужней дамы вообще цепь удивительных сюрпризов и длительная борьб? с печальными неожиданностями: муж может требовать по утрам горячий завтрак, храпеть во сне во всю мощь легких, читать запоем порнографическую литературу, любить жену по Кама-Сутре, может любить иначе, но не ее, а другую. У меня случай покруче, чем у прочих — мне выпало быть женой вечного солдата. У кого лобзиком выпиливает, а у меня воюет. Где какой военный конфликт, там и мой муж, на переднем крае. Каждую весну в нем просыпалось желание вновь подстегнуть свою беспутную жизнь. И это неизбежно, как таяние снега и прилет грачей. Где-то добрая и щедрая судьба раздает кому-то подарки, а он — вот он, сидит, горюет, упускает свой праздник. А к его неуравновешенности и злобе добавлялись всегдашние весенне-осенние, какие-то демисезонные боли. Словно собака медленно грызет череп, делился он ощущениями. Между зимой и летом у всех хищников бывают обострения. Эти боли, остаточное явление тяжелой контузии, доводили моего мужа до галлюцинаций и окончательного сумасшествия. В такие дни он никого не терпел рядом, и все, что я могла для него сделать, дать обезболивающее. Лекарства я тележками закупала во всех аптеках. Начало приступа было легко заметно: в глазах появлялся острый блеск, лицо ненадолго болезненно розовело, пальцы дрожали, постепенно румянец тускнел до мертвенной сероватой бледности. Я стелила ему старую перину в тесном закутке между шкафом и стеной, он так хотел, волк зализывает раны в укромном логове. Ночью я не могла уснуть, прислушивалась к его невнятному бреду. Это было похоже на страшное таинство: человек в одиночку одолевал боль и кошмар. Тогда я особенно его боялась, и старалась не оставлять одного с ребенком в комнате. Сначала, в первые эти приступы, я стыдилась своего страха, уговаривала себя, бояться нечего, но как уйти от мысли, что воспаленный мозг, истерзанный пыткой, непредсказуем? Что-то особенно печальное и тягостное я заставляла себя забыть, а что и правда забыла, время многое уносит с собой. Я редко вспоминаю своего мужа, просто не хочу и все. То, что иногда все же всплывает в памяти, до сих пор звучит как обвинительное заключение: я —истец, он — ответчик, я — ответчик, он — истец. Но вот уж действительно, не все ли равно? Кому ответить, с кого спрашивать?
Муж успел приучить меня к самым крутым поворотам своей переменчивой судьбы, но его последний, прощальный маневр был что-то уж очень шустр и скомкан. Утром муж был, а вечером — нету. В одночасье все и кончилось. Думаю, земля у него под ногами горела. Крепко он на зтот раз подзапутался в долгах и бабах, и рубанул прямо по узлу. Как всегда, наплевать на все: на дом, дела, работу! Пора на очередную войну. Вел он перед отъездом себя вызывающе, словно проверял, смогу я на этот раз промолчать или нет. В последний день нашей совместной жизни я вдруг узнала, муж оказался потомственным казаком старинного сибирского рода, что-то из „Даурии“. Ему даже форму выдали: штаны с лампасами и фуражку, то ли в казачестве, то ли в военкомате. И отбыл он на этот раз в свой окоп казаком. Но это так, к слову, маленькая подробность.
Сегодня мы с дочкой в квартире одни, мама на даче. Моя девочка спит в соседней комнате в своей кроватке. Я не вижу ее, но чувствую, спит она крепко, одеялко на сбилось, дочке тепло и спокойно. Она свернулась калачиком, белые длинные волосы рассыпались по подушке. Поздно, пора ложиться и мне, завтра трудный день. Но сижу, тупо глядя в зеркало. Пальцы машинально купают комочек ваты в баночке с кремом. Первые слезы, как первые капли дождя, тянутся по лицу неспешно и лениво. Ватка не дает им сползти до подбородка, размазывает по щекам вместе с кремом. Мне нужно просто хорошо выплакаться, до полного опустошения, тогда растворится комок в горле, я усну легко и быстро. Зачем нужно было копаться в прошлом? Надо заставить себя зареветь, громко, отчаянно, до истерики. Растягиваю рот в плаксивой гримасе — в зеркале безобразная лупоглазая лягушка. Просто я забыла технологию плача. Так можно просидеть до утра, смахивая вялые слезы.
