Сколько счастья принесли мне годы, проведенные в Сибстрине! Мы поселились на улице Ленинградской, во втором профкорпусе. В доме, где мы жили, царила удивительно теплая атмосфера. Или это мне так казалось?.. Но я и сейчас хорошо помню подъезды и квартиры, помню, где кто жил, и мне так не хватает их, старших и младших, в нынешней жизни...
Прекрасный парк был перед окнами второго корпуса Сибстрина. Сейчас остались одни тополя. И кому они мешали, клены, липы, акация, облепиха, даже кустики горького миндаля... А цветы были какие! Они высаживались в клумбы всеми жильцами дома. Тогда этот сад-парк казался мне огромным. Сейчас я понимаю, что он был невелик, но от этого он не становится мне менее дорог. Помню, как занимался гимнастикой и бегом знаменитый архитектор Крячков. А его внучка Наташа всегда возглавляла игру, в которую играли в основном девочки, — странную игру „в облака". Мы бегали-летали, а потом по ее сигналу ложились на мягкую травушку-муравушку и смотрели в небо. Там творилась сказка. Причудливые замки, фантастические животные, седобородые головы... А Наташа отгадывала.
Но папа не любил, когда мы бесцельно болтались на улице. Нашими постоянными занятиями были чтение и музыка. Перед войной я поступила в первую музыкальную школу. На экзамене спела „Катюшу" и „Если завтра война". Это, конечно, папино влияние.
Мама замечательно пела. У нее было меццо-сопрано удивительно чистого тембра. Когда мама пела, аккомпанируя себе на нашем старинном пианино, никто не оставался безразличен. Репертуар в основном классический, в основном оперные арии, высокие романсы. Но иногда и современные песни. „Орленок", от которого и я и папа всегда плакали, песни Дунаевского.
Началась война. Папе было 46 лет, на фронт его не взяли. Продолжал работать в институте. Новосибирск открыл объятия ленинградцам. В нашем доме появилось много ленинградских детей. Всем было трудно, но люди поддерживали друг друга. Сибиряки делили с ленинградцами квартиры, пайки, судьбу. Для нас это было естественно.
Папа жил с твердым убеждением, которое ничто не могло поколебать: человеку нужны только две смены платья — парадное и домашнее. То же и с обувью. Все остальное лишнее. И в нашем доме никогда не нарушали этого святого, очевидно крестьянского правила. Да, честно говоря, и мудрено было — нарушать. Ни до войны, ни тем более — в войну, а еще пуще — после войны, и купить-то было нечего. Но так во мне это и осталось.
Зато книги...
Как папа любил книги! Стремясь приучить к книгам меня, хитро поручал мне разные с ними действия: вытирать и красиво расставлять в шкафах и на стеллажах, составлять каталоги, сначала — детских книг, потом все взрослее, взрослее. И самую большую обиду папе можно было нанести небрежным и плохим обращением с книгами. И это осталось во мне: книги — бесконечное счастье, радость обладания сокровищем, которое предстоит познать...
Всю войну папа работал над своей диссертацией, исследованием, которое, будучи главным делом его жизни, стало его трагедией.
Папин кабинет тонул в чертежах, расчетах, формулах, загадочных синусоидах, которые вычерчивал изобретенный им прибор — полюсограф. Мы все знали, как важна папина работа. Мама помогала ему считать на арифмометре, переписывала страницы рукописи.
Папа мечтал о Сибирской обсерватории. Его угнетала эта несправедливость — в европейской части множество обсерваторий, а в Западной Сибири, родной его Сибири, — ни одной!
Помню, как папа закончил диссертацию. Как ездил в Москву, вернулся, снова принялся за работу. Опять стучал арифмометр, переписывались бесконечные листы — благо, бумага была заготовлена в довоенные времена. Из запасенных листочков и нам с братом делались тетрадки — во время войны многие ученики писали между строчками старых журналов и книг.
Папа объяснял мне суть своей работы, и я даже делала доклад в школе. Как могла, конечно.
А жить становилось все труднее. Потеряли хлебные карточки. Как без хлеба, особенно мужчинам? Мама придумала. Забирала меня из музыкальной школы, и мы с ней шли к чайным. Были такие маленькие столовые — деревянные домики с деревянными крылечками. Хорошо помню эти крылечки, потому что на каждой ступеньке приходилось долго стоять в очереди, пока не войдешь наконец вовнутрь — в темное и дымное помещение. Там еще постоишь, пока не сядешь за столик. И тогда каждый получал стакан несладкого чая и булочку, кислую-прекислую, но такую желанную. Чай мы выпивали, булочки мама прятала в сумку, так — раза три-четыре. Потом пешком шли домой из центра привычной дорогой.
И еще выручала сахарная свекла, которую папа выращивал в огороде. И картошка, конечно. Золотая, милая картошка! Помню сорта, которые мы сажали, — „Лорх“ и „Пикур“. Сажали глазками. Резать глазки папа был большой мастер. А из картошки пекли драники, иначе — затирухи. Сначала из чищенной, потом — для экономии — из нечищеной. Жарили на гидрожире, комбижире, рыбьем жире, вазелине. И все было вкусно.
