„...мне совершенно не хочется быть пугалом для Вашей семьи в течение целых четырех лет (т.е. до выхода предполагаемой публикации). Поэтому... я совершенно спокойно снимаю с себя титул составителя биографии Ивана Наумовича и принимаю звание „охотника за информацией". Когда информации будет достаточно, мы с Вами решим, что с ней делать...
... если мои родственники были неправы, то скрывать это, по совести говоря, не сделает мне чести...
Ситуация, конечно, дьявольская. Здоровья она не прибавляет".
И тяжело, и больно обоим, детям отцов, судьбы которых так печально нерасторжимы. Арктур Иванович сообщает Орловой нужные „сведения", но его не оставляют сомнения в объективности такого исследователя прошлого.
Наталья Борисовна задета:
„...боюсь, что если Вы не доверяете однажды данному мной слову, то ничего из всей этой затеи не выйдет.
Покамест, я, однако, держусь симпатией к Ивану Наумовичу".
Да, по мере погружения в „материал" у нее складывается об Иване Наумовиче самое светлое представление. Это человек, пишет она, „который сам себя сделал, с большим чувством собственного достоинства, деятельный и настойчивый". И замечает с горечью — „при сочетании таких качеств в современных ему условиях не нашедший стабильного и спокойного места". И приходит к нелегкому выводу: „чувствуется, что что-то ему мешало. Разбираться в этом грустно, но нужно".
Держится, держится „симпатией" к личности, открытой в архивах. Думаю, однако, что эту „симпатию" очень укрепило знакомство внучки Орлова с внуком Язева — Сергеем.
Третье поколение к прошлому снисходительнее? Чем моложе судьи, тем милосерднее? Или — безразличнее?
Вряд ли тут уместны обобщения. Но роль потомка-карателя явно не подходит Сергею Язеву. Мне тоже случилось с ним познакомиться — располагает к себе мгновенно. Ум, такт, доброжелательность, да еще и внешне привлекателен — при врожденном даре держаться естественно, с подкупающей открытостью.
Так показалось мне — при нашей единственной встрече в Новосибирске, где Сергей был проездом.
Подобное же, видимо, впечатление он произвел и на Наталию Борисовну — они познакомились в Ленинграде в мае 90-го и между ними сразу установились отношения, допускающие грустную иронию по поводу собственной участи. „Монтекки" — подписывал Сергей свои послания Наталии Борисовне. Она отвечала: „Здравствуйте, Монтекки! Привет Вам из дома Капулетти“.
Былая вражда семейств внуков не озлобляла — печалила. Их не мучит жажда родовой мести, слепой и беспощадной. Но прошлое им — небезразлично. И внук жертвы глядит в это прошлое без страха — ему не стыдно за деда. Не стыдно даже тогда, когда поступки деда обескураживают. („Рапорт“ в конце концов никому вреда не принес, кроме самого деда).
Внуку жертвы —
Наталия Борисовна нечаянно (высшие силы?!) угодила в „разборки", не сулящие ей добрых открытий. Но у нее достало благородства и мужества честно выполнять долг летописца, взятый на себя добровольно.
И она роется в архивах, общается с историками отечественной науки, тормошит астрономов — многое узнает, но так и не теряет „симпатии" к Ивану Наумовичу, списанному некогда ее предками на свалку истории.
Любопытны некоторые подробности ее изысканий, о которых она регулярно информирует Язевых.
Так, из бесед с сотрудниками Пулкова Наталия Борисовна узнала, что подход Язева „витал в воздухе и до него, был запрещен в 1922 году, при эмиграции наших философов, придерживавшихся идеи самоорганизации“. И что только в 88-м году „на каком-то совещании запрет был снят". Наталия Борисовна комментирует: „Очень интересно выглядит тот факт, что идея продолжала возрождаться вновь и вновь в головах самых разных людей (думаю, Иван Наумович вряд ли позаимствовал эту идею у вышеупомянутых философов)...“
Встретившись со старым астрономом, знавшим И.Н. Язева, Наталия Борисовна сообщает его оценку: „экстравагантность", как он выразился, теорий И.Н. заключалась именно в связи с большими планетами и периодом солнечной активности". И грустно замечает: „Не правда ли, плохо вяжется понятие „экстравагантности" с образом И.Н., имевшего фундаментальнейшую геодезическую и астрономическую основу. Я думаю, что все-таки в основе теории Ивана Наумовича лежит догадка об истине...“
Она мучительно ищет истину. И Сережа помогает Наталье Борисовне в поисках — помогает без тени недоверия и подозрений в подвохе.
Двигало ли внучкой и дочкой Орловых подсознательное желание „реабилитировать" деда и отца хотя бы перед потомками Язева, вообще — перед потомками, охочими до архивных открытий?
Допустимо. Но, судя по письмам, Наталия Борисовна не позволила бы себе подтасовок, фальсификаций, полуправды ради „обеления" близких. Она хотела понять, что произошло, и ее работа, доведенная до конца, могла бы, вероятно, дать нам более точную и полную картину прошлого.
Не случилось. В начале 95-го (в год столетия Ивана Наумовича) скончалась Наталия Борисовна, не успев завершить работу, которая „здоровья не прибавляла“.
