Неужели астрономическое сообщество так же единодушно, как партийная организация образца 48-го года? И так же равнодушно к судьбам идей, как та — к судьбам людей?
Ни цитаты, ни сноски, ни упоминания — долгие десятилетия. (Но при этом В.И. Сохань находит „тень Язева“ в некоторых современных научных публикациях). Хоть бы критическое, да осмысление. Хоть бы справочная, да память. Хоть бы обзорный, да набросок „творческого пути".
Глухое молчание. Не было такого астронома. Идеи по-прежнему пугают? Все еще „опережают" ученую мысль? Или, напротив, так органично освоены и усвоены, что и первородство уж никого не волнует?
В какой-то момент мне показалось, что все проще. И горше.
Нашла объяснение, как будто бы даже убедительное. Да это же чудной рапорт играет роковую роль в посмертной судьбе ученого: пережила Ивана Наумовича репутация „несерьезного" человека.
Беспечная „аллегория" не только затмила сам труд, но и убила интерес к теории Язева.
Вот оно каково — шутить с вождями...
Оставалось поставить точку, прокричав напоследок во вселенную: несправедливо!
„Ан вселенная — место глухое"?
Вселенная — возможно. Зато Земля людей не устает познавать себя в самых неожиданных притяжениях, отзвуках, скрещениях.
„Объяснение" мое оказалось не более чем жалкой попыткой выбраться из тупика необъяснимости. Гемма Ивановна привезла из Иркутска, кроме „протоколов" и „отчетов", такие строчки, без которых теперь я уж и не представляю этого печального повествования.
Обращаюсь к письму, положившему начало трудно представимой переписке.
„...Занявшись биографией пулковского астронома М.М., а затем историей Службы Времени и Бюро долгот ГАО, я приобрела интерес к фигуре Ивана Наумовича, судя по публикациям и фотографии, найденной в архиве, — человека весьма незаурядного. Не откажете ли Вы в любезности предоставить некоторые сведения?". (Декабрь 1989 года).
С такой просьбой к иркутскому астроному Арктуру Ивановичу Язеву обратилась из Пулково математик Наталия Борисовна Орлова.
Она еще ничего не знает про сцепку „Язев-Орловы“ и безмятежно выполняет долг человека, увлекшегося историей отечественной науки.
Знала бы — предпочла бы не собирать „сведений" об И.Н. Язеве?
Ведь это
И, соответственно, внучка
Письма Наталии Борисовны, даже по выдержкам (с которыми меня познакомила Гемма Ивановна) — искренние и глубокие, отвечают на этот совсем не праздный вопрос.
Мне очень жаль, что у меня нет права максимального цитирования (переписка частная, ситуация, мягко говоря, каверзная) — так объемны, так человечны эти „свидетельства" страдания, выпадающего на долю потомков.
Придется обойтись тем, что дозволено — короткими выписками и пересказом.
Уже во втором письме Наталии Борисовны с безмятежностью покончено: „Глубокоуважаемый Арктур Иванович, сердечно благодарю Вас за ответ. На следующий день после посылки Вам письма я с ужасом, узнала, что мой отец в свое время не дал возможности Ивану Наумовичу защитить докторскую диссертацию... Не исключено, что сыграли роль не качества диссертации, а какие-либо неблагополучные отношения между И.Н. и моим дедом А.Я. Орловым. Такие моменты, конечно, нельзя игнорировать, несмотря на приверженность семье.
Ваше сообщение о дате кончины И.Н. усиливают мое уныние, т.к. попытка защиты имела место в 1953 или 1954 году“. (Ей, видимо, еще не известно про первую попытку).
Но ни „ужас“, ни „уныние" не отвращают Наталью Борисовну от намерения рассказать об Иване Наумовиче в печати.
Между Орловой и Язевыми — Арктуром Ивановичем и Сергеем Арктуровичем — завязывается переписка. И продолжается несколько лет.
Нелегкая переписка — в ней находится место и сомнениям, и недоверию. Иначе было бы и неестественно — драма Ивана Наумовича (а, стало быть, и семьи) так прочно связана для Язевых с фамилией „Орловы".
Наталья Борисовна понимает это — и готова передать авторство возможной публикации сыну Язева, хотя, наверное, не исключает при этом появление малоприятных для ее семьи откровений.
Но истина, похоже, ей дороже.
„Мои затруднения состоят в том, что я по специальности математик (не астроном ), и при всем рвении в занятиях историей астрономии мне не всегда хватает кругозора. Строго говоря, если Вы сами в состоянии написать очерк работ Вашего отца к его столетию (которое не так далеко, как кажется), то можно было бы предложить его в „Историко-астрономические исследования", а также можно было бы поместить там какие-либо Ваши воспоминания и фотографии любого времени...
Если же Вам такое предложение не подходит, то прошу Вас не беспокоить себя, так как задача эта весьма тяжела для близких". Тяжело им обоим. Арктур Иванович не может, вероятно, скрыть опасений по поводу намерений Наталии Борисовны. Она еще и от этого страдает — и разоружается, разоружается:
