Но и это смутное ощущение стало таять, потому что вернулся уходивший ненадолго в недра своей непостижимой квартиры Космачев, вернулся с подносом, на котором стояли бутылка и рюмки, и что-то лежало съедобное, вернулся без пиджака, уже домашний и еще роднее, теплее, ближе; хоть ей совсем не хотелось пить, а тем более есть, она все же немного выпила, стоя рядом с ним, еще одетая, еще чуть-чуть как на сцене.
Но уже через мгновенье, они, стоя и целуясь, были без одежды, и это произошло, наверное, так естественно, что не вызвало окрика главрежа из далекого темного зала, а потом и совсем растворилось его незримое присутствие, и фонарь совершенно иссяк за тяжелой шторой, уплыл, как луна. — а может, это и была луна? — или погасил его кто-тр проникновенной рукой? — но среди подушек, уткнувшись в бороду, в плечо, в грудь Космачеву, Галка уже ничего не видела, не понимала, а только чувствовала его так, что ближе, кажется, некуда.
Пылкий, любящий ее Космачев, такой желанный, так долго желанный ей, что казалось, она желала его всегда, сколько себя помнила, был в этот ночной час неистовым — таким уже и быть нельзя, невозможно, нереально... и странно. Ничего подобного не испытывала Галка со своими прежними, не многочисленными, но несомненными любовниками. А сейчас не было несомненности, того, что больше всего и ждала Галка от жадно ласкающего ее Космачева. Его ласки были бесконечны — ночь, день, год? — всю жизнь? Всю жизнь то уплывал за его плечо далекий зашторенный фонарь-луна, то возникал из-за плеча опять, всю жизнь она тонула в этих подушках, распластанная на бесконечном пространстве постели, всю жизнь ее тело
ждало непреходящего забвения, ждало, обмирая и воспаряясь вновь над душой, переполненной нежностью и любовью... Неужели возможны такие минуты, часы, годы? — когда тело и душа, объятые одной любовью к одному и тому же человеку, будут так бесконечно далеки друг от друга, так безгранично не поняты друг другом?! Душа была счастлива присутствием любимого, но несчастно было тело, ошпаренное ласками и поцелуями и все еще ждущее и страдающее.
Все надламывалось у нее внутри. От надвигающейся возможной сладости она обмирала, но ожидание затягивалось — и тогда медленно расплывалась бесформенная, как кисель, тревога, ожидание внутри еще больше разрасталось, давило и внезапно обрывалось болью — резкой, колючей; боль не позволяла дышать, даже вздохнуть, достигала закрытых Галкиных глаз, раскрывала ей глаза; Галка почти с ужасом сквозь эту неимоверную боль видела Космачева — над собой, возле себя — смутный облик Космачева, и не могла связать воедино эту боль ожидания — с ним, с Космачевым, ласковым, любящим и таким близким.
Но вновь он окружал ее прикосновениями, поцелуями, и вновь поцелуи рождали не сладость, а боль, боль, боль... Ей хотелось уйти от его губ, от рук, увернуться, избежать их, но они настигали — не было мгновения без его ласк, и под безудержным, бесконечным потоком шепота, поглаживаний, прикосновений, боль, душившая ее, отходила, опять уступала место сладостному ожиданию, желанию, жажде, все надламывалось внутри, то схватывая ее в могучие тиски, обещавшие счастье ли, смерть ли? — небытие, то расслабляя до полного бесчувствия все ее тело, и это ожидание длилось и длилось всю ночь, заставляя корчиться от боли, умирать от счастья — так и не сбывшегося.
Лишь на миг приходила усталость, но все ждало наслаждения и оттого усталость была неестественной и непрочной. Она не могла победить ожидание, а лишь затмевала его.
В одно из таких невыносимых мгновений Космачев сказал вдруг:
— Может, хватит кривляться?
И отодвинулся от нее, холодно глядя ей в лицо — даже в сумеречной комнате она увидела этот холод его глаз.
И ушел.
Галка осталась одна, ничего не понимая, — одна в напрочь смятой, обезображенной постели — такая же безобразная, смятая, уничтоженная. Тело ее вознегодовало, но она продолжала лежать в оцепенении, даже не вслушиваясь в себя. Потом сказала громко:
— Вот это да! Вот это сценка! Ничего себе!
И словно омыла себя этой иронией, и так омывала, пока хоть немножко не успокоилась. Тут она стала слышать шепот в соседней комнате и вроде различила голос Космачева и женский голос.
Галка еще полежала — голоса то стихали, уходя в глубь жилья, то слышались вновь за стеной — тихое такое воркование в этой бездонной квартире. Состояние несчастной Галки меж тем довольно интенсивно менялось к спокойствию, а потом — даже к смеху: уже первые проблески этого смеха появлялись в ее оголтелом от усталости и оскорбления, и от позора мозгу. Она решила встать, одеться и выйти — не лежать же голой всю жизнь в этой сумасшедшей чужой постели!
Она встала, оделась, отдернула в сторону штору и оглядела спальню.
У окна стояло большое зеркало, туалетный столик со всеми признаками обитания здесь женщины. Галка присела на банкетку, достала из своей сумочки косметичку, причесалась, с негодованием глядя на обезображенное нелюбовью лицо, с размазанной косметикой и запухшими глазами.
