Тут она вспомнила не только главрежа, но и завтрашний отъезд театра на гастроли. В общаге сегодня жуткая суета, все пакуются, Зотов, конечно, напился, он такого не выдерживает и называет свое питье: „погружение в даль". Маринка тычется в дверь Галкиной комнаты, да и не только она! „Где Галка? Где же Галка?!“ — ведь никто не знает, что она уехала вчера с Космачевым. А она — вот она, лежит как миленькая в постели, разумеется, в чужой постели, посреди какого-то безлюдного поселка, черт знает где от своего дома, лежит-вылеживается, и никакая тамошняя суета ее вроде не трогает.
Галка прислушалась к себе — да, не трогает, не заботит, не обременяет: пусть пакуются, пусть едут...
Сейчас, когда она поняла, что это не живые, а эфирные голоса бормочут за стеной и что этот дневной дом ничем не похож на вчерашнюю ночную квартиру, — у нее совсем отлегло от сердца. Ей ведь было так хорошо, так хорошо — вот совсем недавно! И сейчас можно полежать — чувствовать-пере-чувствовать это недавнее хорошее! Чувствовать Васильича рядом — и никого больше!
Только голод не дал ей все-таки долго вылеживаться, напомнил, что ела она последний раз в театральном буфете, на прощальной вечеринке. Да и что она там ела — два бутерброда и пирожное, а в основном пила. И у Космачева, кажется, что-то съела, когда он принес выпить прямо в свою спальню. Космачев со своей спальней опять вспомнился — как дурной сон. Неужели все это правда? А, собственно, чего она от него ждала? И не на это ли пару раз намекал ей Зотов? Но тогда она ничего не хотела слышать и понимать. Хотя особого-то чутья и понимания здесь и не требовалось как будто... Чтобы не вляпаться, как вляпалась она — даже не вчера, а вообще, когда влюбилась в Космачева... Да, собеседник, да, кавалер, быть может...
А Васильич — и не вспоминался, он просто был, будто и не уходил. Он был в ней — в ее усталости, счастливой, блаженной усталости, и в этом ощущении вполне понятного голода, в запахе подушки — она пахла, как и его волосы, наверное, заводом, во всяком случае запах этот был совсем незнаком Галке.
Встав с постели, Галка не стала надевать свое почти нарядное платье, а ходила в одном белье — дом был пустой, нагретый летним солнцем, он показался Галке приветливым... и думающим. Да, как ни странно, именно такое определение набивалось в первую очередь: тихий, пустой дом окружал Галку своей молчаливой задумчивостью, сосредоточенностью, но не пустотой, не равнодушием.
Галка взбила подушки на диване, куда так неожиданно и, пожалуй что, кстати, уложил ее Васильич. Поправила простыню, расправила одеяло — она смутно вспомнила, что сначала ничего этого не было: ни простыни, ни одеяла, это потом уже Васильич все достал и постелил, и укрыл ее — совершенно обессиленную, и обнял ее, и ей было так хорошо в его руках — с тем она и уснула, и теперь ходит в одном белье по комнате, поправляет постель — не убирает, а только поправляет, и все ей нравится: вспоминать Васильича, исчезнувшего куда-то после звона будильника, — он прозвенел, оказывается, в два часа, — и этот пустой, притихший дом нравится, и жара в нем, и крики детворы на улице, где-то за окном, утонувшем в зелени кустов. Иногда в форточку задувал ветер, хлопала дверь, непонятно в какой стороне — будто кто-то ходил незаметно и этой незаметностью делал дом еще уютнее.
Галке захотелось пройти по всему дому и все осмотреть — познакомиться поближе. Она вышла на кухню, где уже была утром: печь в углу, обитая блестящей нержавейкой (ах, да, это же край сталеваров и доменщиков!), окно выходит в заросли — видно, у самой стены дома растут кусты — может, сирень? — у окна стоит стол, на столе записка — надо приглядеться, чтобы увидеть ее.
„У меня рабочком в три часа, а потом проверка магазинов. Приду, как только освобожусь. Еда вся в холодильнике и на огороде. Делай, что хочешь, а лучше — отдыхай. Николай “.
Галка прочитала записку — и вдруг явственно представила Васильича: шепот, его ласки, сильную, поглотившую ее близость, — тут же захотелось увидеть его, прижаться к нему и лечь в только что поправленную постель. Но он не писал, когда придет, и она решила не тосковать понапрасну, а приготовиться к его приходу, чтобы понравиться ему. И вся обомлела, а потом сгорела со стыда: как он мог!., ведь он все понял... про Космачева... как он мог... он — не ревнивый даже?..
Тут до нее дошло, что, прежде чем есть, прежде чем ждать Васильича, она должна сейчас же, немедленно умыться, вымыться, выдраить себя, смыть все остатки дома Космачева, без следа, — только после этого она имеет хоть какое-то право ждать Васильича и думать о нем. „Васильичу тоже неприятно, что я в той же одежде...“
