Она могла бы сказать и более изысканно, например: „Благодарю вас“, но это было бы фальшиво, не к моменту, поэтому она сказала: „Спасибо большое", вспомнила главрежа и подумала: „Ему бы понравилось все это. Пожалуй, он бы меня похвалил сейчас..."
— Ниче, ниче, — сказала одобрительно и Клавка. — Наш Николай Васильевич — положительный мужик. Что надо. Жалеть не станете...
Галка засмеялась, посмотрела на Васильича и прикрылась ромашками — ей самой начала нравиться вся эта история: то ли она совсем уж вошла во вкус своей неожиданной роли, то ли ее заворожила открытость, доверчивость всех этих людей, дружелюбие, с которым они встретили новость, даже не усомнившись в ее правдоподобии, даже не обратив внимания на ранний для такой новости час, на рабочую одежду Васильича, на утомленный вид „королевы".
Клавка подняла с полу ведро и ретировалась к теткам у противоположного окна. Они нарочито громко заговорили на свои базарные темы, делая вид, что совсем забыли о Галке и Васильиче, только нет-нет, да и поглядывали с любопытством в сторону „молодых", Галка про себя отметила их деликатность.
Тут-то она и решила выяснить отношения с Васильичем — надо же узнать, к чему все это? Она повернулась к соседу, не меняя дружелюбного оживления на своем лице — больше для теток, чтобы не волновать их, если вздумают любопытствовать и дальше, тихонько спросила:
— Что это вы затеяли?
— Ниче, ниче, — засмеялся Васильич, ей, а не теткам, — вам же сказали: я мужик положительный, не пожалеете...
— Ну, разве что так, — сказала Галка, и они замолчали надолго.
Потом Васильич заговорил сам, сказал — тоже тихонько, не для посторонних ушей:
— Я и говорю: мы ехали с вами вчера вечером... Вместе... в одном вагоне... Я тут сидел... недалеко от вас...
— И что... что вы подумали обо мне?..
— Подумал: утром все может быть... тут дело такое... вдруг помощь понадобится...
Галка, как и час назад, уставилась на него: все-таки она не понимала этого человека. Да и впервые она слышала такую вещь в свой адрес: впервые ей говорили подобное. Возможно, Галке никогда еще не требовалась ни от кого помощь? Никто ни разу не сообразил ей ее предложить... Ни в чем...
— Я после смены... решил подождать вас после смены... пропустил одну электричку и ждал. Был уверен... уверен был... вы придете — вот такая...
Обида опять всколыхнулась, заставила Галку покраснеть. Обида, оскорбление нелюбовью Космачева, бессонная ночь... и совершенно непостижимое поведение несостоявшегося любовника, разбитость, безнадежность, тупость — все снова поднялось в ней, смешалось — темная, непонятная, давящая смесь наполнила ее, забила горло, не давая вздохнуть, — и вдруг через мгновенье куда-то все ушло, исчезло, и она ощутила почти легкость, почти ясность головы.
Галка любила такое состояние в себе: такую легкость, ясность, когда всякий жест, кажется, даже взмах ресниц — все точно, к месту, и во всем, во всем — ощущение уверенной удачи. Она любила себя такую! И называла это — „мое вдохновение" или „мое волнение" — смотря по настроению. В таком состоянии она могла сыграть кого угодно — любую героиню Стейнбека, да что Стейнбек! Она бы леди Макбет сыграла! Жаль только, что этого не замечает главреж!..
И тут оказалось, что вдохновение к Галке пришло очень своевременно. Тетки зашевелились, собрались к выходу. В дверях появилась проводница, многозначительно поглядела на Галку и ее спутника, сказала на ходу, не распространяясь:
— Наши уже знают! Что буде-ет!..
Васильич тоже сказал Галке немногое — не смеясь, даже не улыбнувшись, вполне серьезно:
— Нам с вами выходить. Раз уж все так вышло... теперь неудобно по-другому... Увидите, все будет хорошо... Нас ждут, видите, уже слух пошел — это здесь быстро... Но вам-то... вам отдышаться надо... вот в чем дело... — Встал, поднял Галку под руку, как больную, и повел к выходу, и она пошла за ним, повесив сумочку на плечо, держа у лица семь ромашек...
Они вышли из вагона и сразу окунулись в толпу — немногочисленную, но шумную. Толпа ждала их, поздравляла, вручала букеты — простые букеты, в которых все подряд, что растет в палисаднике. Васильич отдавал цветы Галке — вскоре ей стало даже тяжело держать их в охапке.
Так они и шли по улицам поселка — рядом. Она с цветами — флоксами, разноцветкой, ранними гладиолусами, с сумочкой на плече, а он нес свою синюю рабочую куртку, был в одной рубашке — крепкий, невысокий, с немного отечным бледным лицом и темными цепкими глазами. Она ощущала себя странно, будто в театре после премьеры, где сыграла главную роль и всем полюбилась сразу. Ей еще ни разу в театре на сцене не дарили цветов за ее игру — кто же дарит их горничным? А тут она в короткие, шумные минуты, на перроне пригородного поезда, почувствовала себя как будто не просто на сцене — в самом центре внимания — и какого внимания! — когда глаза всех окружающих смотрели только на нее.
