Прошло какое-то время, может, целых десять лет. Великий Математик по-прежнему велик, что регулярно подтверждается отчетами Серафимы. Она присылает их по почте, пишет, что очень счастлива и конца этому не видно. Спрашивает, когда можно будет вернуться. Он шлет ей бодрые ответы, сулит неувядаемую славу и просит продержаться. А потом включает „Клавдею" и гоняет ее до полного и обоюдного изнеможения.
„Пятьдесят лет... — упрямо отпечатывает ревнивая „Клавдея". — ...Минимум пятьдесят лет... из условия... допустимой... погрешности эксперимента..."
И гудит торжествующе.
Или это только кажется Великому Математику.
Очень может быть.
Нас трое: я, Малыш и Старик.
Мы редко собираемся вместе. Лично я не вижу никакого смысла в наших посиделках, но Малыш и Старик не очень-то интересуются моим мнением.
У Малыша блестят глаза, и очки сползают. На третьем курсе они сползут совсем. На третьем курсе Малыш начнет делать себе внешность, снимет очки и основательно подрежет мне зрение.
— Образы! — говорит Малыш. — Метафоры!
— Сравнения! — говорит Малыш. — В сравнениях я еще слаб, но идеи прут, как минтай на нерест!
— Как хек.
— Что?
— Как хек на нерест. В твое время, Малыш, минтай еще не звучал. Ему позже присвоили почетное звание „рыба“.
Старик опять молчит. Молчит, как... Впрочем, в сравнениях я до сих пор слаб.
— Ну и хек с ним! Но прет! Представляешь, вчера за весь день написал всего два антисанта, а сегодня только до обеда два, и еще вечер впереди!
— Тяжело выходил на тему? — наобум спрашиваю я, ибо Малыш уже елозит от авторского недержания.
Старик шевельнулся. Лица не видно, ко чувствуется, что сердит. Старик сентиментален и ностальгически любит слушать, как Малыш читает „антисанты“ — свои памфлеты на сантехников.
Время замнуто накоротко. Метель утихла, и теперь за окном вяло колышется июльская настойка духоты на темноте.
Малыш пожимает плечиками.
— Легко-тяжело... Легче вспомнить, как меня акушерка принимала. Приняла, а вскоре и первые рифмы пришли: „ябеда — корябеда“, „я за мир — все за мир“ — первые победы над словами! Гуляю — в голове тренькает, складываю — получается! Общественность заметила — стенгазеты и прочее. В общем — колея... А потом стал над жизнью задумываться. „Отчего, — думаю, — она всего лишь хорошая, когда согласно учебникам должна быть прекрасной? Только ли двоешники и неряхи в этом виноваты?" Прикинул — все сходится на сантехниках...
Я растроган. Передо мной промелькивают картины неравной борьбы юного памфлетиста с коррумпированными и злокозненными сантехниками. Они тормозят прогресс! По всей стране забиты унитазы, текут трубы — народ нервничает и не может нормально трудиться и руководить. Малыш в своих „антисантах" разоблачает злодеев и имеет первые гонорары.
Потом грянет страшное открытие. Малыш поймет, что всю жизнь ошибался и упрощал, и что не сантехники во всем виноваты, но начальники жэков! Это открытие воплотится в пламенных „антижэках", с которыми Малыш робко войдет в областную литературу. А уж там его примут и приласкают — за юность и экзотику жанра, но без претензий.
Взлет Малыша будет стремительным. Падать за него придется мне.
Печаль даже не в том, что я несправедлив к Малышу, которому многим обязан...
— Старик:, скажи хоть что-нибудь! Как тебе там живется-пишется? Ты проломил мой сегодняшний потолок, или занят тем, что обороняешь свое место у кормушки? А, Старик? Как насчет июльских снегопадов?
— Старик? — таращится Малыш. — Какой старик?
Старик молча смотрит на меня. Ах, как он на меня надеется! И меня же заранее ненавидит за мои будущие паскудства! Нет, эти двое неплохо устроились за мой счет!
Говорят, что на одной из глиняных табличек Древнего Вавилона расшифровали клинопись. И написано было: „Блаженны уповающие на сантехников!"
Ночь близится к концу. Солнце плавно садится за трубы мясокомбината и одновременно восходит где-то над Монмартром. Боюсь, что я к этому никогда не привыкну, разве что Старик...
— Старик, ты-то хоть вырвался в Париж? Ну-ну, не сверкай глазами — я еще никого толком не предал! Не волнуйся, Старик, мы не будем обивать пороги! Правда, Малыш?
— Правда! — сурово говорит Малыш. — Не дождутся!
Врет, собака.
Нет, сегодня Старик опять ничего не скажет. Даже про то, удалось ли им в будущем совместить демократию со жратвой.
Я достаю нож и начинаю выковыривать пробку. Малыш со Стариком дружно протягивают стаканы.
— Ты самый счастливый из нас, Малыш. Это пройдет, как только ты откроешь, что враги не обязаны быть подлецами, а... вот закупоривают, сволочи!., а подлецы, к сожалению, не всегда уроды, не всегда носят фамилию „Бякин“... вилку подай!., могут иметь дивный характер и любить детей — трепетно и нежно! И вообще, „отрицательный герой“ — это не профессия, а хобби. Когда ты это поймешь... еще вилку!., тебе станет намного труднее обманывать себя и читателей. И начальники жэков перестанут тебя ценить и издавать. И в самую тяжелую минуту никакая любимая не явится, не войдет тихо, не положит руки на плечи и не скажет...
— Козел... — криво усмехается Малыш.
