(вот, наверное, откуда терпеть не могу это слово, и саму часть туалета, и вообще „трикотаж"),
с распущенными волосами,
Галина садится за рояль:
„от-ва-ари потихо-о-оньку калит!-ку-у...“
Лидия любит выйти на балкон, и заломив руки:
„Венера, душечка, здравствуй!"
Конечно, они обе влюблены „безумно".
(Ленка записывает в своем дневнике: „Л. с В. и Г. с О. целуются в подъезде. Значит, это — настоящая любовь").
Эти события переживает весь двор — „простолюдины" В.ладимира и О.лега называют князьками, а „мы — дети" с Надькой со сладострастием „устраиваем их дела", таскаем записочки, дразним, получаем откупы и поощрения, и разыгрываем в лицах романы Лидии и Галины.
Только мы это рядим пышно в мушкетерские костюмы. Надька, как лицо родственное, заинтересованное, забирает себе главную роль: она В. или О., скачет выручать свою возлюбленную, или похищать ее, или исполнять ее прихоти в заморских странах (у них есть плюшевый голубой ковер — море, только нужно под страхом смерти проникнуть в кабинет отца);
а я — все остальные роли: слуги, кони, разбойники, кардиналы...
Я использую весь возможный арсенал начитанных препятствий, чтобы задержать финал, — как-то даже сделалась морской бурей, ползала под ковром, — ведь мы обе мучительно ожидаем конечного акта, когда мне предстоит Прекрасной Дамой упасть в объятия Рыцаря,
и последует поцелуй невкусных детских губ, свернутых куринной попкой.
История наших романтических побед разрослась до бесформенности, и повторения стали глушить актерский накал.
Наверное, Ленка подсказала нам „выход в классику". Почему-то „Каменный гость".
Дон Гуан и Лепорелло были написаны прямо для нас.
Организованность текста требовала полного состава актеров. Порой нас выручали девчонки из двора, но Надька толстая, и с ней не хотят играть. Впрочем, мы обходимся и сами. Только Командор нам не удается, хотя я страшно топаю и мстительно кричу.
Иногда Шморгуниха со скуки садится сыграть с нами в карты, с детьми и домработницей. И так уж получается, что я ее обыгрываю. За что получаю театрализованную истерику:
— Вы посмотрите на нее! (стоя во весь свой гранитный рост и позоря меня пальцем),
— Шулер! Шулер из игорного дома! —
и рухает на диван, и ей несут сердечные капли, а меня выдворяют за дверь. Я скатываюсь по лестнице к себе, рыдая от обиды и непонимания, что значит „шулер", и от какой-то неясной зависти: о! она бы смогла войти к нам Командором! —
как беспощадно гремел ее голос, как одним жестом она сумела уничтожить, и сама пасть поверженной, и разорвать, наконец, нашу с Надей неисходную страсть, —
и от облегчения я рыдаю.
Дома Папа хохочет, и я все не понимаю, восхищается он или корит:
— Ай да Шморгуниха!
И рука его — на моей голове, по щеке проводит, удивительно сухая спокойно-отцовская рука.
А под нами в подвалах жили дворники, уборщицы, шофера, сторож. Там была еще столярка. Столяров зовут Рыжий, и Черный. О, их душистый, желтый, завитой в стружки мир! Нам позволено иногда (под настроение) валяться в опилках, подбирать чурочки, попилить, держась за другую ручку пилы, ... и только нас, из всего дома и двора, допускают, почти приглашают (— уж мы угадываем по тому, как один из них крадучись под телогрейкой проносит бутылку водки, подмигивает нам, палец к губам, и кивает разрешительно)
смотреть гонки черных тараканов. У них под батареей есть специальная кормушка, куда они крошат хлеб и даже подсыпают сахару.
И вот мы по одному должны караулить у подъезда, чтобы никто не пришел негаданно, а остальные смотрим: по длинной отполированной рубанком доске бегут по два таракана, они большие, черные, как жуки..., в общем нестрашные. Столяры их называют по именам:
—Давай, Вася, жми! —
и мы следом:
—Жми, Васенька!
Орать можно только шепотом, кто сорвется, идет сменить караульного.
Из дворников самый замечательный — дядя Квашин. И не почему. Просто мы его любим. Он дает нам зимой чистить снег широкой фанерной лопатой, а особо отличившимся — подолбить ломом лед. Потом мы стаскиваем лопаты к нему в комнату, где он живет. Вот удивительно! — у него совсем ничего нет. Он стелет в углу полушубок, укладывается на него и сразу спит, прямо при нас. Мы прикрываем дверь поплотнее, — может, все-таки не украдут лопаты и лом.
А дети в подвалах — настоящие „дети подземелья".
Чаще всего мы ходим к Гале Зориной.
Она много болеет.
Меня очень тревожит какой-то сырой серый цвет у всего: серые стены и цементный пол, серые платья, и серая рубашка у Гали, и серая постель из тряпок, и серая картошка неподжаристая на сером комбижире, с каким-то серым запахом. Только иногда Галина мама надевает черный платок и уходит обмывать покойников, она всегда знает, у кого должны умереть, и не спит тогда ночью, ждет. Она похожа на черную птицу.
Галиного деда мы все очень боимся.
