Комиссия состояла из самого Вензеля и еще одного дяди, у которого успел я уже обучиться чему-то такому же, научному вроде бы коммунизму. Это ж золото был, а не дядя. Седовласый, но с пышной густой шевелюрой, как у музыканта-виртуоза, в массивных очках, лицо большое и смуглое, застывшее, как у рыбы, и кровь у него, как у рыбы, такая же стылая. Однако вопреки занудной науке своей, вопреки академическому облику, а может, благодаря ему, понимал он себя как бы богемой, поэтом, жуиром, острословом, одновременно и патриархом, этаким мэтром, не без невинных слабостей, в которого пачками, пачками влюбляются глупо-миленькие студентки... Студентки, само собой, не дуры, знают, где медом помазано, влюбляются наперегонки, хороводят, щебечут, славно так вспыхивают, кусая губки, а дядя цветет, а дядя млеет к обоюдной практической выгоде.
Нас же, немногих юношей, дядя тоже любил как бы отраженным от девушек чувством, по-отечески благонравным, чуждым унизительной старческой ревности, нас он как бы приглашал от щедрот в сообщники, как бы кротко призывал разделить умиление благоуханным букетом девичества, как пророк призывал, как провидец, с упоением вспоминая собственное половодье, жизнь моя, иль ты приснилась мне, запрокидывал дядя голову, словно я весенней гулкой ранью, сдергивал он очки, проскакал на розовом коне... Ах, кони, шаг из-за кафедры, что может быть прекрасней простой русской лошади, друзья мои, рука с очками монументально простиралась ввысь, мы уважительно замирали, готовые с восторгом принять блестящий на тему лошади, как философской данности, импровиз. Но, поскольку дядя был трагически, увы, косноязычен, дальше картинного жеста дело не шло, обещание эстетического всплеска тут же и гасилось, как бы довольствуясь самим уже обещанием, хотя дядя еще меньшим довольствовался, обещанием обещания... — он уже на коне, уже словно б с крупа обводит нас глазом победным, горящим, нас, замерших изумленно, благоговейно, краткое время плавающих как бы в горних сферах чистого духа — бульк — тонет дядя беззвучно, продолжим, роняет буднично, надевая очки, утыкаясь в листки, долдоня про все тот же научный свой коммунизм, в котором столь невосполнимо отсутствуют лошади.
Дядя настолько был безобиден, что любили его почти искренне. Находились, правда, стервозины, пачкали картину равнодушной взаимности, слушая записных вроде меня конформистов.
...а вот выйдешь инда за околицу, по-над реченькой тропка путана, все березоньки дружок-снежок припорошил, белу шубку ельничек навздевал, сверкает тот пушок иголочкой, золотит его красно солнышко, а на санном следу воробышки свиркают, конски яблоки распоклевывают, как глотнешь морозного ядрен-воздуха, как вспоглянешь на родиму сторонушку, так сердце пташкою затрепещется, тихий свет по нутри разливается, благость божия в душу цалует, про научный вспомянешь про коммунизмишко...
Снова сдергивал дядя очки, снова голову запрокидывал, да... продолжал он исповедь сердца чистого, да... ронял он задумчиво, именно... вы из какого, не секрет, района?.. Ах Сузунского, как же, как же... бывал... грибочки там... (Стервозина с младых ногтей проживала на Красном проспекте, отродясь дальше дачи в Мочище носа не высовывала.) Сузун и грибочки на наших глазах оформлялись в какие-то сложные возвышенно-трепетные ассоциации, результат которых поверялся нам в поучение. Друзья мои, прикладывал руку с очками к сердцу, берегите желудок, ладонь опускалась, совершая круговое поглаживающее движение, мысль обретала новый виток, желудок, и это доказано, напрямую связан с корой головного мозга, дужка очков стучала теперь по виску, и было то уже откровением свыше, пауза держалась могильная, а вывод звучал воистину „как колокол на башне вечевой", а мозг, он кровожадно растопыривал пятерню, это мозг! дядя помаргивал, словно и сам не в силах...
