очевидно колеблется, пускать или нет? Все-таки запустил, вроде бы сморщившись, прохожу, сажусь, гордо кладу перед собой тетрадь с конспектами, бормочу заготовленные за визит извинения, никчемно перегибаю тетрадь, намекая па нее, намекая, личная, в самую что ни на есть натуральную величину, перекатывал тоже, с конспекта, размашисто, по полстраницы каждая буква, поля, заголовки, подчеркиванья, фамилия владельца печатно нарисована, даже содержание в наличии, да за такую тетрадь, поджимаю я мысленно губы, за такую тетрадь...
Вензель в трико и рубашке как-то рывками по квартире перемещается, то вдруг беззвучно в смежной скрывается комнате, то чуть не бегом пересекает комнату перед моим носом, секундочку, роняет, не глядя. Стол, стулья, диван, полка, телевизор, не густо, обои старые, из роскоши грязный на полу палас, почти бесцветный, ваза керамическая на телевизоре, для уюта. Однако, думаю я, однако, цитируя разборчивого предводителя дворянства. „Только пыль, только толстая пыль на комоде“. А ведь в доме хозяйка имеется, на стене фотография, фата на фотографии, на другой ребенок с куклой, значит семья, странная, задевает, семья, то ли в отъезде, то ли такая семья... Не моего ума дело.
А Вензель строгий, в струночку весь, вашу зачетку, листает зачетку, экзамены сдаете, вдруг спрашивает, нет, не сдаю, не допущен, вру, не моргнув, билеты в конверте, берите, говорит, билет... Кто адрес дал? Снова вдруг, снова будто на мушке. Ребята дали, осторожненько вру. Какие ребята? Да так, с исторического, через третьи руки... Не успел билет взять, что-то переменилось в нем, переиначилось, совсем не так что-то в нем повернулось, на тетрадь с конспектами даже не глянул, будто и нет ее здесь, будто не с нее сыр-бор разгорелся, да брось ты, говорит, хреновину эту, брось, че ты, как первый раз замужем, давай-ка лучше пивка, жара такая. И правда, приносит из кухни пиво, стакан, в руки дает, по-царски, не в пиве, мол, дело, дело, сам понимаешь, в доверии, сто лет в обед этому пиву, помои, натуральные помои, куда денешься, пригубил, этак скромненько, мол, благодарю за доверие, ценю и все такое, а Вензель вдруг опьянел, пока за пивом сходил, опьянел. И как-то видно вдруг стало, пьет давно, пьет черно, обвально, но мне-то что, мне-то какое дело, „сегодня вы меня не пачкайте, сегодня пьянка мне до лампочки, сегодня жизнь моя решается, сегодня Нинка соглашается" — зачет бы чирикнул — хоть залейся. Похоже, все ладком, задарма поставит, по-божески, мордой повозил уже, пора ставить, это надо ж, столько крови попортил, сейчас уже не открутится, уж пьяного мне-то не победить.
А Вензель уже матюка загибает, руку кладет на плечо, ну и портретик на нем, только теперь разглядел по-настоящему, красный, бледный, в испарине, мешки под глазами, а разит, разит как, по всей квартире такой же устойчивый дух нечистот, табака, перегара, рыбы, и не в том даже дело, что обстановочка дохленькая, что вонь кромешная, пыль, объедки, окурки, дело в общей затхлости, в общем именно нежилом духе, такое никак за несколько дней холостячества не накопишь, значит, и живет так, даже если с женой и ребенком, даже если чисто, трезво, проветрено. Вензель курит, пепел на пол стряхивает, про сердце разговор, что пошаливает, курю вот много, затягивается брезгливо, беречь надо сердце, разумно высказываюсь, тут шутки плохи, натурально сочувствую, напрочь не зная, где это самое сердце тукает в человеке, за тетрадь все страдаю, так, мол, тебе, дураку, и надо, говорили ж ребята, пиво, в общаге, нос воротил, вот и схлопотал по соплям, так и надо, два дня, как зверь, строчил не разгибаясь, поля по линеечке...
Да ты выпей, выпей, уговаривал Вензель, да пью я, пью, ублажал я в ответ, заставляя себя коснуться стакана губами, вливая в горло толику мерзкой жижи, глотая с натугой, пей, говорит, не стесняйся, пиво отличное, жигулевское, с мартовским не сравнить, я пью, пью, чего там, нормальное пиво, сразу видно, что жигулевское...
