Потом она ходила на улицу. Долго ее не было. На ощупь накидывала крючок двери, чтоб не стукнуть. Убрала табуретки. И, как бы избыв все дела, нестесненно, почти ребячливо, юркнула в постель. И затаилась. Сергей, окаменев, боялся задеть ее, почувствовать рядом. И она не двигалась, сжалась в комочек. Не посягала.
— Когда я увидела тебя тогда, в первый раз, подумала: совсем мальчик, а кто попало к тебе не подступится. Глаза у тебя не детские. Глянешь на тебя и знаешь: тысячу раз ты уже в уме все перебрал — что сказать, как ответить. Позволить или не позволить. Ох, нелегко тебе будет жить. Вот зачем один лежал — вся подушка мокрая? Я знала, какой это для тебя день. И знаешь, что я т-е-б-е ска-ж-у... Хорошо, что так случилось... Надька — она не твоя. Ей такой, как ты, не нужен. Он — ее. А ты... Не нужна тебе Надька. Она никакая. Она — просто нагрузка. Она тебя никогда бы не услышала. Она не для тебя жена. А тебе судьба судила — севсем другую. Это я тебе говорю. Я умная. А ты этого не понимаешь. Лежишь — горе мычишь. А это счастье, что нечуткая баба с шеи. И радоваться надо. Ну...
Потом она долго не начинала разговора. Лежала не шевелясь, смотрела в потолок. А у губ ее, в самой нежной припухлости, наметилась маленькая морщиночка — у подбородочка округлого. От этого даже жалко ее и радости больше, что она рядом лежит.
— Сережа, а как ты решился меня обнять? Кто тебя так научил?
— Не знаю... Это как не я.
Она рассмеялась неожиданно. Вдруг повернулась, прильнула и ребячливо, не оберегаясь, стала целовать его. Отстранилась и осторожно, уже не требуя ничего, не намекая, тихо тронула губами его губы. Подержала так. Потом еще приложила их нежно, нечувственно. Но горячечная волна, подступившая к голове, их прикосновений уже не сдерживала.
Ушла она от него на рассвете огородом.
Соседская девчонка Полинка Чикалдина ворвалась в избу к Беловым с заполошными глазами и с порога выпалила: — Теть Фрось, теть Фрось! Включайте скорее радио. Про вашего Сережку говорят. Его песню поют. Да отставьте вы стряпню свою, а то опоздаете...
— Че ты так налетела-то. Прям испугала.
— Я как услышала...
Ефросинья отложила скалку, поспешила к репродуктору. Повернула эбонитовый кружочек.
И избу заполнил голос. Он был бережный, раздумчивый. Музыка ему нс мешала. Поймали его на полуслове.
Две женщины — маленькая и большая, не улавливали причастность чужих слов к ним, к их деревне, к их Сережке. Молчали. Их утишил исповедальный мужской голос. Смысл слов еще не укладывался в их сознании.
Голос замолк, а музыка еще несла, повторяя, затихающее дыхание певца: ...белый рассвет...свет...свет... и, вместе с мелодией, истаяла.
В радио влез разбитной комментатор: „И в заключение покажем еще одну песню молодого композитора — студента института Культуры Сергея Корчуганова".
Эта песня не была похожа на ту... Слов-то еще не было. Сначала музыка долго играла. Тихая музыка... Не спешила. Потом уж певец запел...
Комментатор снова заспешил. Ох, и мешают они своим языком. Такие бойкие.
