Сергей целый день лежал на кровати ничком. Он и сам не мог бы сказать: плакал он или успокаивал горячечную память. А она то смирялась, то взвивалась до разрушающей агонии. Он тогда вдавливал лицо в подушку и душил крик. Когда отходил, чувствовал, что влажная подушка неприятно холодит лицо, перекатывал его на другое место.
Горячечная память разбросана — не удержишь...
Месяц над головой. Блеск зимней дороги. Прохладное прикосновение губ. Глубина полыньи в снегу под мостом. Он рядом. Над деревней в ночи нет света. Я стучусь... Я стучусь... Литятутки, литятутки, литятутки, два гуся...
Мчатся тучи, вьются тучи... Кого хороните? „Ведьму замуж отдают". Беснуетесь на пепелище... Дай на шапку твою полюбоваться. Она у тебя фотогеничная: на сугробе, как на экране — снег вокруг светится. Да ты и сам... Сядешь, поди, на сцене, заиграешь, сердце у всех в пятках. А я... Нет...
Как теперь? Как теперь? Как теперь?
В дверь стукнули два раза. Вошли.
— Не закрыто. Не спят. И не отвечают. Ну ладно. Мы войдем как домой, — сказала Людмила Букаевская. — А мы завтра уезжаем. Я пришла попрощаться. И вот твое белье.
Она присела перед Сергеем, положила ладонь на его голову.
— Это не конец, Сережа. Это только первое. Не убивайся. Все перемелется. Кончай-ка. Я пошла печку затапливать.
Дверь распахнула и не закрыла. Внесла дрова. Надрав коры с березовых поленьев, затопила печку. По комнате сразу пошло мягкое тепло. Дверцу с разгорающимся пламенем она не закрыла и по полу запрыгал свет. В комнате полутемно: значит, уже вечер. На улице женский голос звал: — Тега, тега... Куда вас черти утащили. Совсем дома не знают.
Сергей повернулся на бок, наблюдал.
Людмила сидела против печки на поваленной табуретке в куртке, узкой юбке и кроссовках. Не поворачивая лица, она сказала:
— Знаешь, я чьими дровами топлю? Председателевыми. Значит, это он тебя обогревает.
И показалась Сергею эта шахтерка Люда Букаевская неприкаянной, не умеющей никуда прибиться. Сидит, притулилась у чужого огня. Хорохорится. Пыжится быть сильной, а сама избитая всеми: как будто кто раньше времени с гнезда скинул. А пришла обогревать. И стало казаться Сергею, что он сильнее и взрослее ее. И вспомнил он бережную се руку на своей голове. И робость. И наготу се ног и грудей, утаенных сейчас одеждой' А тогда они были перед глазами всю ночь. Тогда такого сбивающегося чувства к ней не было. А сейчас поднимает и тревожит его неизведанной доступностью женщина.
Он встал, подошел сзади. Тронул руками лицо. Ощутил нежную прохладу кожи ее подбородка. Подавшись вверх, Люда запрокинула навстречу лицо. И Сергей в беспамятном движении приблизил к нему губы. Людмила встала и.уж совсем трезво, с голодным желанием поцеловала Сергея. Чувствуя, как колотится ее сердце, и уже не умея совладать с собой, проговорила, срываясь: — Постой. Сережа, постой. Это нс так надо. Смотри, у нас дверь нараспашку.
Потом он тайно, с падающим сердцем наблюдал, как она постелила свежую простыню. Сбросив куртку, уверенно, сознавая необходимость, задвинула занавеску. Страшная неизбежность действа поднимала сердце Сергея и оно обрывалось в пустоту.
— Я не думала, что ты такой большой, — проговаривала она, стоя близко рядом и не касаясь. В обморочном бессилии виделись ее глаза. Она тронула рукой его губы.
— Сере-е-ж а... Я знала, знала, что ты тогда меня оберегал. О-б-е-р-с-г-а-а-л... — наговаривала она. — Помнишь? Помнишь? Ты тогда сильный был... А сегодня извелся. Один... Ты думаешь — уже все? Уже все? Все у тебя еще будет...
Она трогала в наговоре его воротник, пуговицы его рубашки, расстегнутую грудь почти некасаемым движением с безотчетным желанием не сдерживать себя. Но она не приближалась к нему, а отступала, не отпуская руку. Он был рядом и уже понял* что она приткнулась к кровати и отходить больше ей некуда.
— Милый. М-и-л-ы-й, Сережа. Ты... Весь день... И-з-м-у-у-чился. Тебя таким нельзя оставлять. У тебя все будет. Будет...
— Сережка. Ну... погляди на меня. Ну, Сережа.
...— Мы сейчас есть будем. Я все принесла. Печку оживим. Чай будем пить. И... разговаривать. Ну, что ты... Миленький, Сережа. Лежи. Женщина берет права.
Она расставила на табуретке тарелку с мясом, нарезанным тонкими ломтями, соленые помидоры, огурцы, мед в стеклянной баночке, закрученной крышкой, стаканы.
Чай, крепко заваренный, настаивала она на жаркой плите. Кипяток в чайнике отставила на пол рядом с собой. Сформированный „стол“ пододвинула к кровати — блики огня доставали его.
— Сереж, а я знаю. Я тебя на целых два года старше. С ума сойти.
Она поглядела на него смело, не стыдясь.
— Давай вот. Пей чай. И больше ешь, — поднимала она к нему тарелку. — А то истянешься. Ведь не понимаешь ничего. Мальчик еще.
