Есть фантастика, показывающая творческий процесс: „Судьба открытия“ Н.Лукина, позднее написанное „Открытие себя" В.Савченко.
Есть сугубо научная, есть совсем ненаучная, хотя бы у классиков: „Фауст" Гете, „Демон" Лермонтова, „Нос“ Гоголя.
Утопии об обществе будущего писали Платон, Томас Мор, Беллами, А.Богданов.
Разная она, фантастика, разная, разнообразная.
Я видел широкий мир, бесконечный, а мне предлагали асфальтированный терренкур с перилами. И спорить было бесполезно. Авторы доказывали, что именно они работают лучше всех, правильнее всех. Доказывали заинтересованно и совершенно искренне. Человеку вообще свойственно считать, что он прав. Я тоже считаю, что мои рассуждения правильнее, чем у других.
Больше всего тяготила и угнетала меня распространенная и у авторов и у всех критиков теория Ближнего Прицела и связанная с ней теория точного предвидения. Предлагалось писать о ближайшем будущем, о назревающих открытиях, лучше всего о том, что уже разрабатывается в научных лабораториях (представив, конечно, справку, что разработки не секретны). Вот, скажем, строится гидростанция на Волге, опиши, как ее открывают, воду пускают на турбины и в поля. Спорить было бесполезно, так как эта позиция была угодна начальству. Есть Госплан, есть утвержденная пятилетка, есть великие стройки коммунизма, намеченные товарищем Сталиным лично. Не может же какой-то писателишка видеть дальше Сталина.
Нужна фантастика, но без фантазии.
Читатели этого не понимали, их интересовало фантастическое.
Однажды на наше заседание в Доме Литераторов забрел какой-то читатель, майор, сколько помнится. Послушал страстные речи во имя Ближнего Прицела, попросил слова и сказал:
— У нас в артиллерии есть орудия ближнего боя и орудия дальнего боя. На фронте нужны и те и другие.
Критики снисходительно улыбались.
А я, поклонник и последователь Александра Беляева, никак не мог согласиться на Ближний Прицел. „Голова профессора Доуэля“, „Человек-амфибия", „Продавец воздуха", „Светопреставление" были для меня стартовыми площадками. Я не хотел пятиться. Я намерен был идти вперед. Я считал, что человечество может ВСЕ, все, что задумает, захочет, на что решится, если не сегодня, то завтра, послезавтра, в далеком будущем. И намерен был писать о том, чего стоит добиваться, самого обширного, самого удивительного.
На том я стоял тогда, на том стою сейчас, не отступая. И книга эта написана о том же. Если не верите в разум, закрывайте ее на этой странице.
Но пока что — в те присталинские годы я еще не мог спорить. Я только судорожно цеплялся, чтобы меня не вышибли из литературы совсем. А мысли копил, заносил в черновые тетрадки.
Самому себе надо было объяснить, что же такое фантастика, на каком основании она существует?
Чтобы подтвердить право на существование, я взял для разбора произведение, к которому претензий нет — „Фауст" Гете.
Зачем гениальный немецкий поэт ввел в свое произведение черта? Говорят, был у него друг, язвительный молодой человек, циничный, все отрицавший, все высмеивающий, послуживший прообразом Мефистофеля. Ну пускай и изобразил бы молодого циника, к чему было наделять его хвостом, копытами и рогами? Что приобрел сюжет с включением фантастического существа?
Три качества: исключительность, наглядность и значительность вывода. Вот уже три черты СВОЕОБРАЗИЯ фантастики.
Интерес к исключительному — характерная черта человеческой психики. Общее мы понимаем лучше через единичный пример, примеры же предпочитаем из ряда вон выходящие. Тысячи детей играют на мостовой — нехорошо, рискованно, но обычно; прохожие идут по своим делам, им некогда. Но вот мальчик, погнавшийся за мячом, попал под машину — все сбегаются в ужасе. И дома расскажут с потрясением: „Вот до чего доводит беспечность!"
Не знаю, подсчитывал ли кто-нибудь, но думается мне, что в литературе процент убийств и в особенности самоубийств гораздо выше, чем в жизни. Велико внимание к чрезвычайному. Вот и в данном случае: не ростовщик, не вор, не судья — дьявол самолично пришел в гости. Не о доме, не о саде, не о мебели, о бессмертной душе торгуются. Исключительность вносит Мефистофель в историю старого доктора Фауста.
Второе достоинство фантастики — в наглядности. Гете волнует вопрос: в чем счастье человека? Но чтобы выяснить, в чем же счастье, герою — Фаусту — надо было перепробовать ВСЕ. Однако в реальной жизни ВСЕ иметь нельзя: денег не хватит, не добьешься, не успеешь, не по возрасту, не по чину. Дать все, даже молодость вернуть, может только сверхъестественное существо. С точки зрения построения сюжета Мефистофель — исполнитель желаний. Конечно, есть у него и самостоятельное значение — он скептик, насмешник, он оборотная сторона Фауста, но скептиком и насмешником мог быть и не черт, а человек — циничный приятель. Вот любые желания исполнять человеку не по плечу.
Мистический образ делает яснее тему поисков счастья.
А в итоге (третье достоинство) — ясный вывод: даже черт не может предложить иного счастья, кроме благородного труда на пользу человечества.
