— Вы изобретатель? — насторожился он.
— Нет, нет, честное слово, только писатель. — Я вытащил свой тогдашний шоколадного цвета билет.
— В таком случае могу сказать. У нас работает некая группа, но поскольку мы еще не взяли патент...
— Меня не интересует, как устроен ваш аппарат, — успокоил его я. — Только скажите, что получится, когда у вас получится?
— Получится так: люди будут доживать до старости, им сделают некоторую операцию, потом лет через тридцать повторят, еще раз повторят... пока не надоест жить.
„Ага, — подумал я. — Значит, то же, что и у меня".
Впоследствии мы с ним сошлись ближе. Сосед мой оказался изобретателем из числа универсалов, не ограничивающихся одной наукой. В Энциклопедии он упомянут как изобретатель дневного кино. Со временем Новицкий познакомил меня со своей теорией, мне она показалась не слишком убедительной. Он считал, что причина нашей старости — вредный атавизм, унаследованный от амеб, которым перед делением нужно было ослаблять внутриклеточные связи. Это ослабление никак не изживается, из-за него мы и страдаем от старости. Моего самовыключения Новицкий не признавал, но и свою правоту доказать не мог, волновался, хватался за голову, бедняга, жаловался на склероз, на то, что забываются самые убедительные доводы. Но при всем при том, из своей амебной теории он выводил достаточно перспективное предложение — такое бывает в науке. Он предлагал подсаживать в мозг старикам ткани молодого мозга. Оставляю в стороне вопросы, где эти ткани придется брать и как их приживлять, но думаю, что пополнять запасы нервных клеток гипоталамуса было бы невредно.
Между прочим, именно сейчас, в самые последние годы, наметилось движение в этом направлении. Больные органы лечат, подсаживая кусочек ткани от эмбриона. Активная эта ткань заставляет расти и старческий орган. Но... Эмбрион нужен достаточно взрослый — пятимесячный, то есть на той стадии, когда аборты уже запрещены, разрешаются только при патологии...
Та же история и с сердцами. Говорил же мне профессор Неговский (тоже случайная встреча; на пароходе мы познакомились: Петрозаводск-Кижи-Со-ловки и обратно), что каждому третьему человеку надо бы менять сердце. А я отлично помнил рассказ врача из Института Медицинской Техники, как он четверо суток сидел у Склифассовского, ждал, когда придет подходящая почка. Наконец, „повезло": рабочий свалился с лесов, только голову разбил, а почки-то целы. Получается, что медицина — профессия циничная иногда.
А мафия не подхватит? Начнется охота за людьми, за их сердцами, почками, желудками? Фильмы уже были такие.
Но я отвлекся. Столько необычайного встречается в жизни, жалко не упомянуть. Итак, вскоре после выхода моей статьи Новицкий привел меня в ученое собрание, в комнату позади китовых костей. В обществе были энтузиасты геронтологии, в основном, пенсионеры. Председателем был профессор Алпатов, а заместителями Лев Комаров и Жорес Медведев. Последний — человек известный. Тогда он был докторантом в Сельскохозяйственной Академии, но так как диссертация его была посвящена генам, лысенковцы ее завалили. Бедняга звонил мне после провала в напрасной надежде, что журналистика поможет, но самостоятельности у журналистов не было ни на грош. Позже Медведев написал книгу о Вавилове, разоблачал преступления Лысенко, за это его пытались усадить в психушку, Сахаров выручил. И в итоге эмиграция. Комаров же остался воевать здесь. О нем еще будет речь.
Стало быть пришел, уселся в заднем ряду, стал слушать. Уверенный чернобородый лектор, водя указкой по отлично вычерченным схемам, объяснял нам, что в нашу эпоху наука подвергается и дивергенции и бифуркации. Химия уже дивергировала на неорганическую и органическую, последняя же бифуркнула (или бифурковала), и не раз. Геронтология же тоже дивергировала на экзогеронтологию и эндогеронтологию, т.е. внешнюю и внутреннюю, каковые можно расщепить в свою очередь на ихтио-, орнито-, мамма-(рыбью, птичью, звериную) и, наконец, гомогеронтологию (человечью), которая нас и интересует.
„Ну-ну! И это считается научным докладом... — подумал я все с той же самоуверенной наивностью. — Так я им сейчас глаза открою".
И предложил обсудить мою статью.
Общее оживление показало, что все они ее читали. Читали, отозваться не нашли нужным. Но обсудить согласились. Не сразу. Еще месяца два думали, не подорвет ли авторитет их научного собрания обсуждение статьи дилетанта. Так или иначе доклад состоялся. Первый же выступающий сказал, что он и сам так думал, только не успел написать. Другие были сдержаннее. „Мы это знаем давно, — говорили они. — Все старое хорошо известно, все новое неверно".
Впоследствии в „Автобиографии" Дарвина я прочел, что это обязательные формулы научного признания — высшая и средняя. А низшая гласит: „Все неверно, кроме цитат".
